# Тайна

Иван Иннокентьев

В новую книгу известного прозаика и драматурга Ивана Иннокентьева вошли избранные рассказы из разных циклов. Перед читателем открывается магический мир, где еще в цене глубокие чувства, благородные порывы, высокий и безудержный полет человеческой мысли.

### Разноцветные камешки, или Артистизм прозы Ивана Иннокентьева

Не зря Михаил Бахтин определяет литературу как «приключение слова»: писатель программирует новые и новые стилевые потоки, в которых слова начинают жить всякий раз новой жизнью, принимают новые роли, как хорошие актеры в театре. Новые образы принимает и рассказчик. Такова проза Ивана Иннокентьева в этих циклах рассказов.

«Рассказы отставного поручика», как и положено, с самого зачина создают образ повествователя: «Милостивые государи мои, насколько правдива или нежизненна история сия, судить вам. Я же, натянув на себя невозмутимую личину древнего рапсода, начинаю свой рассказ».

А вот другой зачин, здесь и возраст, и уровень образованности, и характер, и даже состояние здоровья поручика: «Будет, будет вам в сей вечер, жеманницы мои дивные, рассказка про любовь. Ибо наконец-то отпустило проклятую поясницу, и не ведаю токмо, вследствие ли прояснения погоды, либо во исполнение тайных ваших желаний. Но рапсод престарелый уж давно и сладко полудремлет у камина. И дабы окончательно не поддаться чарам Морфея, готов раскрыть драгоценные уста свои. Вот только не ищите, дорогие, в повествовании моем морали, потому как нет ее здесь. А есть простые, обыденные причуды жизни. И любви…». Но вопреки его уверениям, мораль-то для поручика — главное. То ли он ее маскирует, то ли боится признаться в этом.

Не только зачины, обращения к слушателям, специфические обороты и оборотцы делают рассказы отставного поручика яркими произведениями, но и артистичность, с которой писатель, войдя в образ, начинает ведать историю устами вымышленного повествователя. Артистизм позволяет сделать его живым, почувствовать его персону, его душевные качества. Сентиментальность, пристрастие к украшательствам, марлинизмам, к витиеватой округлости слога сочетаются в нем с пытливостью ума, тяготеющего к разгадке парадоксов человеческих характеров, и стремлением чуточку поморализировать. За наивностью, мечтательностью, благополучными, трагическими или патетическими исходами слышен голос человека, жаждущего гармонии бытия.

Конфликт между жизнью и смертью определяет весь цикл. Как бы ни подавалась ситуация, она всегда есть стремление победить смерть: «Смерть уже намеревалась взмахнуть своей страшной косой, уже собиралась подхватить когтистыми ручищами отрезанные их головы. Их — это тридцатисемилетнего гуляки, бретера графа Д. и бледного белокурого малыша, похожего на ангелочка с рождественской открытки».

Литературность и чувство распевно-сказочного русского слова сочетаются с тягой к потустороннему, модному в беллетристике ХIХ века. Использован прием вмешательства демона в рассказе «День». Серьезность, с какой говорит поручик о том, как продал свой день незадачливый герой, выдает иронию писателя по поводу подражаний Оскару Уайльду, но неожиданно, в финале, этот прием превращается в метафору — расплату за успешное и беззаботное существование, выкупленное ценой одного дня жизни. Ожидание светилы-доктора достигает высшего напряжения, и когда домашние бросаются открывать, «в дверях стояла Смерть, в отличие от застрявшего в лифте профессора, ей не нужно было прибегать к столь новомодному средству». (Проданный день, Смерть в дверях — мистика! Но до чего эта мистика реальна!)

Святость и греховность — это тот же конфликт между жизнью и смертью, но решается он неординарно. В рассказе «Грешник» герой — отчаянный гуляка и сластолюбец, убиенный ревнивым мужем-рогоносцем, воскресает после мук ада и возвращается в мир смиренником. Но, прожив богобоязненно какое-то время, снова срывается в бездну греха. И что же? Бог простил его, несмотря на содеянное. Отставной же поручик здесь вроде как непримирим: он не описывает «обаяние зла» или «романтическую притягательность греха». Но вчитаемся внимательно в концовку рассказа: «И в новый судный час его Господь простил великого грешника. Будучи тронутым врагом рода людского, он не только сумел сохранить в себе веру, но и не затоптал второпях главное Божественное предназначение свое — остался Человеком…».

Роль провинциального литератора-любителя Иннокентьев играет легко. Устаревшая лексика полуофициального стиля, стремление украсить слог и ответственность за истинность рассказа рисуют отчетливый образ поручика:

«А приключилась удивительная эта история в царствование благословенной памяти государя Николая Павловича, в самом почти начале его. Ибо герой наш, имевший чин старшего гвардейского офицера, принужден был в ту пору подать в отставку вследствие известных событий на Сенатской площади и проживать безвыездно какое-то время в своем имении. Опалу, должно признать, сей господин переносил стойко…».

Характерны его обороты и оборотцы: «Хотя… Хотя честное перо не испорченного столичными нравами провинциального литератора с превеликим трудом выводит слово «порождение» по отношению к ней — к первой красавице нашего городка, к тому же умной, как сама Василиса Премудрая, доброй и кроткой, что твой ангел во плоти…».

Стиль поручика включает и армейский юмор: «Жил некогда в губернии нашей один помещик. И всей округе было известно доподлинно, что он непроходимо глуп. Ну просто безнадежно был туп человек и окончательно. Никаких докторов с их клистирными трубками не требовалось, дабы констатировать сей печальный факт».

Поручик Иннокентьева любознателен, памятлив до чудес разных, не лишен наблюдательности и некоторого таланта. В рассказе «Язык мой» поручик выступает недурным пейзажистом: «перед нами — участок обычной что ни на есть лесной дороги: тихой, полузаросшей местами мелким кустарником от нечастого пользования. Конец августа — месяца, в коий порой без всякой уже на то нужды и надолго разверзаются хляби небесные. Над кое-как подсохшими обочинами, над разбитой вусмерть проезжей частью, почти целиком залитой водой, печально нависает лес. Угрюмый, весь какой-то кряжистый, что ли. Одно слово, крестьянский».

Дальше, в духе поручика, простая история облекается в метафорическую форму. Дремучий угрюмый лес — погибель, но и укрытие. И спасение, когда в нем свой родной язык звучит. Едва не лишился головы молодой русский барин, говоривший на французском языке в пиковой ситуации: «видать, крепко подзабыл юноша простую истину: «чужой» далеко не всегда означает «лучший»». И принят был за врага своими же крепостными…

В одних рассказах эта лексика, тон и строй соблюдаются от начала до конца, в других — поручик, сделав зачин, скрывается за кулисами, и тогда на передний план выходят образы и мысли самого писателя. Таков рассказ «Еще был жив Пушкин»: «Милостивые государи мои. Вы знаете, что такое Пушкин? Что он значил тогда для людей… Э-э, откуда вы можете знать… Дед мой рассказывал, уже сосланный. А я — вам. Слушайте…».

Рассказ-диалог. Диалог между мужчиной и женщиной, снегом и солнцем, между «да» и «нет». Начало уже смыкает поручика и автора, лишь едва уловимые нотки повествования окрашивают картину рокового зимнего дня в тона пушкинской эпохи. Думаю, поручик здесь только для этого и есть. Здесь явно слышен писатель Иннокентьев, его отношение к Пушкину: «Снежило. Слегка. Как дамский каприз. О, только дамский каприз может быть столь изящен и… молчалив. Ти-ши-на». До последнего мгновения невозможно было поверить в смерть Пушкина, и его образ писатель воплощает в солнце, прорвавшем пелену тяжелых снежных туч. Он ушел и остался. Казалось бы, образ Пушкина-солнца не так уж оригинален, но здесь суть в чувственной цельности всей истории от мертвенно-серого пасмурного Петербурга до божественно-белых хлопьев, просвеченных солнцем.

«Кавалергард и карты» тоже относится к этому типу и уже не имеет традиционного вступления. Что ощущает убитый на поле боя кавалергард, каков его «портрет на фоне бытия»? И с кем ведет игру человек в своей жизни? Все эти мысли приходят в конце, когда читатель очень ясно представляет себя на берегу Стикса в ожидании Харона.

Цикл «Когда мы были первобытными…» повествует о том, как шаг за шагом человек становился человеком. Автор далек от мысли проследить реальную историю становления духовных качеств человека. Зарождение морали Иван Иннокентьев не связывает с общепринятыми представлениями о витальных ценностях первобытных людей, напротив, он утверждает ее идеальное происхождение — от мучительных раздумий человека о том, что есть благо.

Мифологическая интонация делает эти простые, на первый взгляд, истории значимыми в нашем мироокружном. У мифа нет категории времени, нет актуальности в обычном понимании, но есть свойство знака, впечатанного в коллективное бессознательное, составляющее культурный текст эпохи.

В героя одного из рассказов «поселилась некая непонятная сущность, которая иногда требовала поступать не совсем так, как принято было в орде с незапамятных времен. И главной заповедью людей испокон веков считался мудрый закон выживания, принятый на веру еще в те стародавние годы, когда на ночном небе прогуливались две луны. И гласил этот древний закон: никогда не поступай в ущерб себе, проливай пот и кровь лишь для пользы своей и близких своих». В рассказах цикла эти извечные постулаты подвергаются испытанию разумом, можно сказать, одухотворенным разумом. Как будто постепенно сходит пелена с глаз существ, наделенных инстинктом добывания пищи и размножения, как будто начинает ощущать в себе человек нечто божественное, смутное, пришедшее неизвестно откуда.

Запах свежей хвои вызывает чувство любви и радости. Запах, по которому безошибочно можно понять, что ты делаешь хорошо, а что есть преступление законов человечности. И не всем это было доступно, а лишь тем, кому являлся этот чудный запах: «Это был первый брак между мужчиной и женщиной, заключенный по любви. Люди вдоволь напились на свадебном пиру хмельного отвара, приготовленного отцом первой невесты, и прославляли смелость Чу-Лу и красоту Ту-Ю. И мудрый старый колдун пытался объяснить сородичам, что же это такое — любовь. И многие его поняли. А многие решили, что старец сошел с ума».

Читаешь и думаешь: то ли мы забыли, как мы были первобытными и учились быть людьми, то ли впадаем в глухую и немую витальноценностную доисторию. Проявивший акт милосердия становится подозрительной персоной в социуме — белой вороной, смутьяном или безумцем.

В этих же мифах мы видим и рождение коварного разума человека и двойственность содеянного. Что благо: спасти орду от голодной смерти, загубив обманом грозного духа-хозяина окрестных мест мамонта или обречь людей на голодную смерть?

Но главная тайна бытия все-таки не в этом, главное — в красоте, которая открывается в одноименном рассказе как тайна звездного неба. В человеке-творце, мучимом этой тайной, рождается мысль: зажигая звезды, Создатель показывает людям свое расположение, сочувствие. Значит, эти огоньки еще надо заслужить. Так человек, впервые создавший красивую вещь не для чего-то утилитарно-полезного, а ради самой красоты, связал творчество с Космосом и идеей Добра.

Якутские рассказы Ивана Иннокентьева как бы основаны на фольклорных сюжетах, написаны эпическим слогом. Создается полная иллюзия, что читаешь первоисточник легенд и сказов, но… написанных почему-то по-русски. В них отчетливо прочитываются устремления писателя отобразить современные конфликты, перенесенные из сферы открытых столкновений во внутренний мир человека. Так сюжеты древних сказаний становятся метафорическим выражением голоса совести человека, живущего в ХХI веке. В этом, наверно, и состоит назначение устного народного творчества, забытого сегодня нами.

С другой стороны, рассказы Ивана Иннокентьева — не только и не столько сюжеты из якутской древности, сколько философские притчи, которые к тому же так образны и выразительны, что могут послужить основой киносценариев и инсценировок. А ритмика этих произведений такова, что они могут быть спеты.

В рассказе «Молодой шаман, батюшка и Рафаэль» неразрешимая задача, поставленная перед кузнецом, искусным художником, сводит его с ума. Ему одновременно заказаны бубен для молодого сильного шамана и икона богоматери для православной церкви. Изобразив эту икону на великолепно изготовленном бубне, мастер создал нечто пугающее. На эту икону нельзя помолиться, в этот бубен нельзя ударить… Но: «узрели изумленные люди жуткое в своей диковинной красоте творение. Снежной белизной — слегка с синеватым отливом — сиял в углу девятирогий царь-бубен. Недоступной искусству смертных отточенностью поражала его форма, стремительны и летучи были линии его легкого контура, божественной завершенности — пропорции угловатого тела.

И на безупречно-гладкой поверхности бубна — тончайшей колонковой кистью — был выписан безумным гением образ Божией Матери.

И светились любовью глаза младенца-Христа, и полны были сострадания глаза девы-Марии…».

«Исход» представляет собой миф о происхождении народа саха. И снова писатель выводит изустно существующую историю на уровень вопросов современной культуры — современных отношений. Единство народа не терпит высокомерия, соперничества амбиций и междоусобной вражды. Что может быть актуальней сегодня!

Рассказ «Мольба» открывает еще одну особенность творчества Иннокентьева — способность создавать короткие произведения, почти миниатюры, умещая в них бездонное содержание. На двух страницах перед нами три жизни с трагическими финалами, совершенно разного звучания и наполнения. При этом сложная многокомпонентная структура воспринимается как чрезвычайно простая. Собственно, происходит только краткий разговор госпожи с чагаром. Почти без слов, всего несколько жестов. А между ними: внутренний монолог в форме диалога с самим собой, полный смятения и страстного самобичевания.

Картины битв, праведного служения, бесчестных поступков, горькое разочарование и обнаружившее себя безверие проносятся перед нами. Конвульсии погибшей души, холодного ужаса смерти даны на фоне неколебимого величественного уклада жизни древних кочевников. Исповедальный алгыс, благодарение за великодушный жест госпожи завершен. А дальше — тихое, спокойное сошествие госпожи в могилу мужа — славного военачальника, прощание Хотун с конем, смиренно лежащим тут же, и последняя мысль: «Хотун всегда знала, что этот чагар когда-то предаст своего хозяина».

Доблесть, достоинство и доброе имя составляют кодекс чести древнего саха. И потому в рассказе «Древо» наказывает сам себя славный боотур, понявший на склоне лет, что причина гибели старого лиственя — родового древа — в его неправедных делах. Когда опали последние листья и обнажился мертвый ствол, боотур посадил неподалеку молодую березку, срубил дерево и добровольно ушел из жизни, очистив дорогу будущему.

Рассказ «Про Манчаары-разбойника и светлоокую Нюргусун» — это лирическое сказание о народном герое саха, который превыше всех законов ставил справедливость, свободу и красоту. Писатель ведет неторопливое повествование в трепетных красках золотой осенней природы. Самый противоречивый герой якутского фольклора представлен в момент его двойственного состояния: между агрессией и восхищением красотой и добротой бесстрашной женщины. Только такой «разбойник» и «гуляка праздный» мог оставить песни, которые народ помнит до сих пор…

Рассказы, вошедшие в эту книгу, открывают прозу больших мыслей: о любви, о войне, о религии, о творчестве, о жизни и смерти, искусстве и власти, которая в кратком предисловии лишь слегка обозначена. Есть у писателя еще много рассказов — и философских, и фантастических, и военных. Встреча с которыми ждет читателя в следующих изданиях. Откройте книгу и погрузитесь в стихию творческой мысли Ивана Иннокентьева.

Поистине разноцветными камешками, вспыхивающими на берегу, играют рассказы писателя. Они напоминают о Тайне Неба, воплотившейся в Красоте.

> Валентина Чусовская,

> кандидат философских наук,

> профессор АГИИК

### ЕЩЕ БЫЛ ЖИВ ПУШКИН…

Милостивые государи мои. Вы знаете, что такое — Пушкин? Что он значил тогда для людей… Э-э, откуда вы можете знать…

Дед мой рассказывал, уже сосланный. А я — вам. Слушайте…

* * *

Снежило. Слегка. Как дамский каприз.

О, только дамский каприз может быть столь изящен и… молчалив. Ти-ши-на.

— А что вы так печальны, мадмуазель?

— Вы разве не слышали: Пушкина застрелили…

— Ну, скажем, не совсем. Он ведь жив.

— Пушкин — застрелен. А вы — «жив»…

Она как-то обиженно, по-детски, уткнулась в воротник манто.

— Да, но полчаса назад он еще был жив…

— Вы что, дурак?

— Не совсем. Но Пушкин — жив…

— Он — умирает. Его — убили…

— Знаю… Дантес… Только Пушкин еще жив!

— Это вам кажется. Я чувствую: он уже в лучшем мире. Что я говорю! В ином мире…

Они молча прошли еще несколько шагов.

— Вы уверены, что он — жив?

— Мадмуазель, я же только — оттуда…

— Тогда… — она смешно как-то скрестила пальчики в перчатках. — Может, выживет?

— Больше чем уверен, милая…

Снег. Пошел хлопьями. Чудесный, уютный, обволакивающий.

— Может, мне вызвать Дантеса?

Он с надеждой смотрел на нее. Хрупкую, снегообъятую, но — теплую.

— Вы все-таки думаете, что он УБИЛ его. Ведь правда?

Не знал, что ответить. Он был — мужчина. Офицер. Дворянин не из последних.

Интуиция — дело женское. А поскольку он не знал, что произошло в последние полчаса, решил отмолчаться. Посмотрел на небо. Оно было все в хлопьях снега.

Неужто, Пушкин — и мертв?

Надо было что-то ответить. Он сказал. Отрешенно:

— Пушкина нельзя убить…

Скользкие были слова. Двуличные. Два разных смысла было вложено в них.

Она тоже посмотрела на небо:

— Значит, ОН убит…

Просто. Как ответ от неба. Без всяких двусмысленностей. Но он сказал. Упрямо:

— Наверное, он еще — жив!

Она презрительно скривила губки, передразнила:

— «Наверное»… Вы же были на войне, поручик… И зачем такие смешные слова?.. В живот…

Он остановился. Холодный уже, как лед. Как глыба из необъятных далей Мироздания.

— Он же — Пушкин…

— Глупый дурачок… — Она прикоснулась осторожно к его мертвой щеке. — Пушкин — убит.

Он был военным человеком. И потому — вытянулся. Подобрался. Будто — отсалютовал. Сказал сквозь слезы:

— Да, знаю… К этому моменту он уже должен быть убит.

Дальше шли молча. Умер Пушкин. О чем — говорить?

Нелепо как-то… Мир — без Пушкина.

Надо было привыкать…

* * *

И вдруг… появилось солнце. Непонятно только, откуда. И снег — заискрился, заиграл, заблистал. Совсем по-пушкински.

Пушкин еще был жив…

### ГЛУПЕЦ

Милые государыни мои, а что есть глупость? Да-да, обыкновеннейшая человеческая глупость… Не лгут глазоньки-то, и не задумывались до поры сегодняшней. А почему? По лености ума, как справедливо всех скопом обвиняли нас, или по некоей природной беззаботности, присущей более почему-то особам вашего пола?.. Не слышу, да и не жду, коли быть до конца честным, достойного ответа.

А я вот думаю, что глупость — один из самых таинственных даров, когда-либо преподнесенных Создателем человеку. И не в пику Эразму Мудрому сказано, а лишь в подтверждение его блистательных, пусть и ехидных несколько, выводов…

* * *

Жил некогда в губернии нашей один помещик. И всей округе было известно доподлинно, что он непроходимо глуп. Ну просто безнадежно был туп человек и окончательно. Никаких докторов с их клистирными трубками не требовалось, дабы констатировать сей печальный факт.

И в то же время не было в наших краях человека состоятельнее, благочестивее, сострадательнее к чужому горю-несчастью, чем наш столь сурово приговоренный обществом глупец. Да и счастливее, видать, не наблюдалось, поелику был тот помещик папа2 двух сущих ангелов небесных в обличье младенческом. А матерью им приходилась — право ваше не верить! — первая губернская красавица. Кстати, души не чаявшая в своем ущербном умишком супруге. Чему имелось множество свидетельств. А какая толковая она была! Ну, прямо Василиса Премудрая.

Вижу, вижу ваши хитрые улыбочки, да боюсь, придется мне, рапсоду древнему, разочаровать милых барышень. Не встревала никогда Клеопатра упомянутая в хозяйственные дела мужа, не давала мудрых указаний супругу своему. Не смела, да и, видать, не считала нужным. Зачем? Имение процветало, глупенький помещик управлял им дай Бог всякому, не хуже любого проныры-немца.

А раз зашел у нас разговор на иноземную тему, следует пару слов сказать об одном курьезном предположении, высказанном как-то в сердцах предводителем уездного дворянства. Был он человеком чести, больших достоинств, да вот только не в меру быстрым на решения. Впрочем, характер его вполне соответствовал прошлым деяниям благородного сего мужа, а может, и выкован был ими. Надобно тут уточнить, что добрых пятнадцать лет из прожитых сорока семи наш герой провел в седле боевого коня, участвовал в трех крупнейших баталиях современности. И был изранен он неприятельской шрапнелью с ног до головы, а левая его рука так и осталась сухой на всю жизнь — горькой памятью о стычке с лихим турецким янычаром.

Так вот на именинах покойного ныне помещика Д., когда изрядно уже было выпито шампанского да пунша, и когда речь вновь зашла о хозяйственных талантах глупого соседа (благо, в тот вечер он отсутствовал по причине болезни), все наперебой стали строить догадки: а в чем же таится секрет его вельми успешного управления имением. Тогда-то и прозвучала впервые знаменитая сейчас сентенция предводителя: «А он, паршивец, в кладовке немца прячет. Не иначе!» Посмеялись все, и тут же единодушно присудили автору оригинального предположения первую премию, то бишь наградили остроумца пузатой бутылью игристого французского вина.

А назавтра слова эти были на устах всего уездного общества, и, понятно, донеслись-добрались вскоре до усадьбы глупца. И он, говорят, печально улыбнулся и вымолвил: «Вроде бы я здесь дурак записной, да на мое место, смотрю, много охотников…» Но что взять с дурака? Сошла ему с рук его неслыханная дерзость. А скажи этакие гадкие слова кто другой, в капусту изрубил бы его предводитель. На честно2й дуэли, ясное дело.

Так жил-поживал до поры до времени наш глупый помещик, горя не знал. Все богаче становилось имение его, а людишки дурака — так и вовсе стали носы задирать перед собратьями же крепостными с иных бедных деревушек. Да и было с чего. Было…

А благодетель их по-прежнему умными журналами манкировал, и потому, думается, продолжал снимать со своих немалых десятин обильные урожаи. Так же с умильным выражением лица слушал на ночь сказки дворовых баб, будучи крепко-накрепко уверенным, что не перевелись еще на Руси лешие, домовые да другая поганая нечисть. Вызволенный же им тому годков семь в уездном городке из лап разъяренных лавочников воришка-цыганенок вырос, выучился грамоте и с рвением похвальным изобретал ныне в особо оборудованном флигелечке вечный двигатель. Правда, не забывая попутно мастерить хитроумные механизмы, весьма способствующие облегчению рабского крестьянского труда.

* * *

И случилось так, что дошла весть об успехах глупого помещика до ушей настоятеля N-ского монастыря, пастыря, глубоко почитаемого всеми православными христианами нашей и соседних губерний. Пригласил старец к себе дурака и битых три часа имел с помещиком уединенную беседу. О чем они говорили, так и осталось тайной за семью печатями. Только, сказывают, собрал в тот вечер настоятель братию свою и держал перед ними продолжительную речь, повествуя о дивных и загадочных чудесах, что сотворяются в мире по воле Божией. И заключил он свою речь такими словами: «А не чудо ли, братия, то, что происходит в имении гостившего у меня сегодня помещика? Чудо несомненное. Испытал я раба Божиего посредством многих дозволенных приемов — и церковных, и мирских, — и говорю вам: глуп человек сей, что соответствует полностью общей о нем молве, но у дурака этого — мудрая душа. Токмо не берусь я судить, каким будет конец Аркадии счастливой…»

* * *

И будто в воду глядел святой старец. Через год ровно объявился вновь в уезде — по отбытии наказания надлежащего в Нерчинских рудниках — Васька-христопродавец, чародей известный и чернокнижник. И первым делом, видать, по наущению Хозяина своего, взял он в оборот глупого помещика. Никто и моргнуть не успел.

А сам дуралей, немерено возгордившийся вдруг по примеру холопов своих, едва ли не с воплями радости кинулся в мерзкие объятия Врага рода человеческого.

Все же оказался он и впрямь непроходимо глуп. Правы были люди.

Прости его, Господи!

### ЯЗЫК МОЙ…

Язык, милые барышни, известное дело, он без костей. Что верно, то верно. Да случалось — не раз притом! — что самой доподлинной-то костью и вставал проклятый поперек горла. М-да… Предостаточно наблюдалось в биографии земной конфузий подобных, примеров поучительных. Жизнь — она ведь всякая: то раем поманит, то адом припугнет.

Так что слушайте…

* * *

Приключилась сия история в военное лихолетье. И давно. Меня самого и в помине-то не было, а покойный ныне родитель мой, надо полагать, окромя окрестностей люльки своей резной в пору ту иных пространств и не ведал. Аккурат в генваре двенадцатого и увидел батюшка свет Божий, царствие ему Небесное. Да-да, в генваре того — лютого! — года. Года нашествия войска иноземного, рати антихристовой.

Итак, перед нами — участок обычной что ни на есть лесной дороги: тихой, полузаросшей местами мелким кустарником от нечастого пользования. Конец августа — месяца, в коий порой без всякой уже на то нужды и надолго разверзаются хляби небесные. Над кое-как подсохшими обочинами, над разбитой вусмерть проезжей частью, почти целиком залитой водой, печально нависает лес. Угрюмый, весь какой-то кряжистый, что ли. Одно слово, крестьянский.

До третьих петухов просидит в раздумьях сочинитель перед свечным огарком, вернее определения не придумает. Ибо подобно исконному русскому пахарю немудрен этот лес с виду, да крепок и надежен. В тревожную годину без лишней суеты укроет тебя от недругов, коли потребуется, и обогреет, и грибами-ягодами, а то и свежатинкой какой попотчует.

Это — касаемо декораций. А действие уже начинает разворачиваться, и в похвальных-таки довольно темпах. По самому краю только что описанной нами дороги, путаясь в полах длинного, не по росту, но из добротного сукна армяка, бежит что есть мочи парнишка лет десяти-двенадцати. Бежит, нетерпеливо то и дело подпрыгивая, не забывая на ходу монотонно, вполголоса что-то бормотать себе под нос. Видать, старается накрепко запомнить, не перепутать ненароком содержание некоего, весьма важного для дела, сообщения. И, прислушавшись, легко можно разобрать отдельные его слова, полные зловещего, загадочного смысла: «Двое… Один верховой… Второй — пеший — пленный… Ворог при сабле, с ружом…»

Ветви громадной разлапистой сосны бесшумно раздвигаются и чья-то рука ловко хватает парнишку за шиворот, втаскивает в сумрак и влажную прохладу леса. Юнец-нарочный с дальнего дозора держится молодцом, ведь он принес долгожданную и добрую весть. Его донесение, состоящее в основном из подслушанных нами слов, вызывает среди истомившихся в засаде мужиков вполне оправданное нервическое оживление.

Проходит с полчаса. Нетерпеливо выглядывающие из-за деревьев отрядники наконец замечают на дороге две неясные пока фигуры — повыше и пониже. И тут же тенями исчезают надолго в заветных схронах, у самой кромки лесной. Так искусно хоронятся, что пройдет-проедет француз в двух шагах — не заметит, не заподозрит затаившуюся до времени скорую свою погибель.

Верховой, дотоле беззаботно распевавший песенки на птичьем своем инородном языке, внезапно обращается на нем же к пешему то ли с каким вопросом, то ли предложением. Тщетно, однако. Пленный явно не расположен к задушевным беседам. Идет себе да молча поплевывает сквозь зубы. Не до разговоров ему — как она, судьба-вертихвостка, еще повернется.

В темени зарослей невидимый кто-то шепчет соратнику:

— А барин-то наш отмалчивается. Гордай. Всегда такой был… Это он, он — признал я его, Гаврюшку… А хвранцуз лопочет и лопочет. Болтливый, вроде как, народишко. А какую ж силищу к нам припер…

И вот — треснул сук под лошадиным копытом. Треснул совсем негромко, почти даже неслышно. Зато какую кутерьму вызвал тотчас же безобидный сей звук! Вмиг наполнилась, сменилась тишина диким шумом и гамом, леденящего душу свойства воем-кличем дюжины здоровенных мужиков, махом одним оказавшихся вдруг на дороге. Шарахнулась в сторону испуганная лошадь, сбросила бы непременно седока своего, не вцепись ей вовремя в гриву могучая, заросшая темным волосом ручища.

— Не балуй, тварь вражья, не то осерчаю, — послышалось откуда-то из глубин покрытой густой растительностью, но все же человеческих очертаний физиономии. — А супостата поганого мы и без твоей помощи одолеем!

И мужик свободной правой рукой, ловчее примериваясь, взмахнул увесистой смертоносной дубиной. Взмахнул играючи, любуясь силушкой немеряной, богоданной. И треснуть бы тут непременно черепу ворогову, не возопи он нежданно отчаянным голосом:

— Стой, Ермолай, погоди Христа ради!

И когда странная мольба, произнесенная французом на чистейшем русском наречии, была услышана адресатом и возымела желанное действие, последовало уж и вовсе непонятное продолжение:

— Вот, значит, как встречаешь, образина обезьянья, природного господина своего!

Ермолай бухнулся на колени, а Гаврюшка, то бишь поручик славного гвардейского полка Гаврила Быков, соскочив с лошади, бросился обнимать и тискать жутковатого обличья детину. Правда, помня прежде о воинском долге, подозвал сторожко выглянувшего из кустов дворецкого Никиту, распорядился:

— Пленного обогреть и накормить! Завтра с утреца повезу прямиком к Давыдову. — Добавил не без гордости: — Мюратов адъютант, как-никак. Важная птица…

— Гаврюшка, барчук ты мой ненаглядный, — стенал тем временем от радости дворовый человек, единственная утеха и друг юных лет Гаврилы дядька Ермолай.

И плакал навзрыд:

— А ведь не признал тебя, едва не пришиб… Хрыч старый…

— Будет тебе, Ермолай, будет… — утешал его господин. — Поедем сейчас в усадьбу, и смастеришь ты мне первым делом змея летучего. Как в детстве. И спозаранок мы запустим его — там, в поле нашем, у дубравы. А потом уж, так и быть, поеду к Денису Васильевичу, дорогой гостинец ему повезу…

* * *

Вот так едва не погубил совсем еще молодого барина Гаврилу Быкова его язык. Вернее, пренебрежение поручиком, по моде тех лет, родным своим наречием. Обучаясь на чужбине разным полезным наукам, видать, крепко подзабыл юноша простую истину: «чужой» далеко не всегда означает «лучший».

* * *

А в покоренном Париже, рассказывают, Гаврюша даже с тамошними мамзельками толковал лишь на русском языке. И те его прекрасно понимали. А куда им было деваться!

### СМЕРКАЛОСЬ…

Барышни вы мои милые, сударики дорогие, ответьте на вопрос один старика-говоруна, и я, так и быть, расскажу вам еще историйку…

М-да… Нет, родные вы мои, старость — это не когда устаешь от жизни. Старость бывает разной. И скорее жизнь устает от стариков, чем они — от нее.

Да что с несмышленышами вами толковать, слушайте уж лучше печальную дедовскую песнь!

* * *

Смеркалось…

Но то было не привычное Природы явление, а ощущение с каждым прожитым мигом все более и более наливающейся чудовищной тяжестью головы. «Сумерки богов», — подумал он язвительно. И вдруг продолжил (не без надежды тайной): «Только ведь ежели я сохранил способность язвить над собой, собственным великим и всепобеждающим «эго» в такой час, значит, я еще кое на что гожусь. Значит, еще не совсем потерян для общества… О чем это вы позволили себе призадуматься «в минуты роковые», господин мыслитель? Считаю долгом святым напомнить, что витать в эмпиреях ныне удовольствие для немногих… доступное. Так что оставьте иллюзии и займитесь делом, профессор. Чем черт не шутит!»

Он поднялся, походил по кабинету. Зачем-то подергал дверную ручку, заведомо преотлично зная, что дубовая перегородка между ним и остальным миром надежно и весьма прилежно закрыта стражами его на все три замка. А последние (вот ирония судьбы!) он с год тому назад самолично отбирал для новой квартиры. Как замотал он тогда придирками дурацкими в общем-то и не совсем увальня-приказчика! Похоже было, наоборот, обслуживал его персону в тот день лучший торговых дел мастер лучшего столичного магазина…

Усмехнулся в усы, посмотрев на широкий проем окна, с которого давеча в истерике сдернул шторы: «А решетки вот эти фигурные, во сколько же мне обошлись они?» Подсчитал — оказалось, не очень дорого. Но сработаны тоже на совесть. И цена им теперь — его жизнь. Что же касается качества стекол, сумрачно поблескивающих (из сверхпрочного сплава, им же, кстати, и придуманного), тут он снова должен был поднять обе лапы кверху.

С горькой иронией посмотрел на портрет, где он был изображен во весь рост, облаченный зачем-то в роскошный костюм несуразно-дикой расцветки. Но таково было видение его «внешности» художником. Будь оно трижды проклято, это модное ныне словечко «видение»! Все-то они видели, все-то они знают, все-то они «неординарные личности»…

Профессор в сердцах плюнул на персидский ковер. Хотя портрет ему, честно говоря, нравился. Это была добротная работа добротного мастера старой школы. Конечно, не Брюллов, но… Куда до него всем этим новоявленным сопливым «кубистам»! Классика, она останется классикой навсегда. Навечно… Впрочем, какой это имеет к черту теперь смысл?!

Хотя, не скажите, господа, есть еще одна такая изящная и капризная особа — История. Когда-нибудь она очнется от летаргического сна, в коий по неведомой профессору причине впала, и все и всех расставит по местам. Вот тогда, наверное, наступит эпоха всеобщей справедливости. Каждой твари — по заслугам. Последняя бабочка-однодневка и гениальный Данте будут иметь равные права.

Он знал, что в этом ряду займет далеко не самое почетное, но, верилось, и не самое унижающее его человеческое достоинство место. За него-то он и боролся всю жизнь, истекал по2том подобно рабу на римских каменоломнях, терял нервные клетки в бесчисленных, и часто бессмысленных, баталиях-распрях с коллегами. Больше побеждая, правда, чем терпя поражение, он стал в стране одним из лучших специалистов в своей области, что говорится, ученым с мировым именем…

Старик снял со стены фотографию в серебряной рамочке, где был запечатлен еще средних лет человеком. Рядом — улыбающаяся Татьяна и горстка их маленьких ангелочков с сияющими озорными личиками. Профессор поцеловал фотографию, истово перекрестился перед иконой с изображением Казанской Божией Матери и… заплакал. Так плачут только многое пережившие люди: всхлипывая, но тихонечко, будто боясь кого-то разбудить.

Потом он долго смотрел на стольный град бывшей империи, вооружив глаза мощными цейцовскими линзами — в полевой бинокль. Устало вновь побродил по комнатам квартиры, любовно поглаживая почти каждую бывшую здесь вещь. Перелистывал страницы любимых книг, перечитывал какие-то письма.

Вскоре во дворе по-настоящему начало смеркаться. Мостовые мертвенно посерели. Головная боль отпустила. Профессор прилег на кушетку. Вздремнуть. Куда торопиться? Он понял: перед ним — Вечность. И вечный суд.

* * *

А утром за ним пришли.

И через час расстреляли.

Недалеко от его же квартиры, на пустыре.

За что? Оказалось, он, «этот занюханный интеллигентишко-враг не смог (да нет, не захотел, буржуй недорезаный!) решить для Революции знаменитую «Теорему Ферма»[1]. А ему ведь давали на такое пустячное дело цельных трое суток.

Время просто колоссальное для тех дней…

### КАВАЛЕРГАРД И КАРТЫ

Одноглазый был слеп на оба глаза…

Сдавая, он хитро прищуривал свое левое, долженствовавшее изображать живое, око. Кавалергард обнаружил его слепоту, видит Бог, случайно: огромная брюхатая муха вдруг опустилась на сдаваемую одноглазым карту — даму треф. Слепец тут же непроизвольно прошелся большим пальцем по глянцевому покрытию картона. Не встряхнул кусочек плотной бумаги, а именно — прошелся пальцем: нечеловечески чувствительный, как все слепые, к малейшим изменениям окружающего мира, он — проверял. Он ведь не принял единственно верного в его случае (будь он нормальным) решения — убрать с глаз долой или убить назойливую тварь.

«Странный господин», — подумал кавалергард и взял предложенные слепцом карты. Он ко многому привык в этом, жутковатом даже для него, мире. Но слепой игрок в карты — это был все-таки перебор.

Шальная мысль пришла в голову: «Обыграю подлеца! Будь у него хоть третий глаз…» Он сосредоточил все внимание на слепце, будто стянул все орудия с флангов и готовился к решающему исход сражения штурму. Успеет — молодец, нет — не он первый, не он последний… «Только, почему — орудия?» — трезвая мысль все же билась в его затуманенном гашишем мозгу.

Он был обыкновенным кавалергардом. И, по правде говоря, никаких наполеоновских планов не строил. Боевой конь, цветом белее первого снега, мундир и честь офицера-кавалергарда — вот и весь его портрет на фоне Мироздания. Причем тут орудия?! Он всегда презирал олухов-артиллеристов, наравне со своими клячами-доходягами тащивших тяжеленные пушки. А добавь к этому не менее увесистые ящики — с ядрами и прочим их немудреным скарбом?

Нет, приятели, моя война — это звон схлестнувшихся клинков, это плач надрывный скрипок, это — песня-клекот орлов. Прочь, проза жизни! Проза… Войны…

А почему этот татарин играет без рук? Где его руки? Он что, безрукий?.. Вот попалась так попалась компания! (Клинки наголо?!) Слепец с безруким… И третий, коли приглядеться, какой-то подозрительный. А ведь партнер, якобы, мой. Да таких партнеров…

Стой, этот безрукий — шулер! О, дожили… Безрукие шулера… Куда годится это, Пресвятая Богоматерь? Что вы делаете с чадами своими? А, жить ему на что-то надо… Понял… Только будь я Богом, я бы ему руки дал. Чтобы работал, чтобы зарекся впредь в карты играть…

Карты — это такая мерзость, мадам! Или — мадмуазель? О, что я несу, вы — мадам, мадам, разумеется…

А все же прелюбопытно: безрукий играет в карты. И ведь мухлюет, подлец! В конюшню бы его — запороть негодяя. А не смей! Мы тут — за столом этим — все равны. Барин ты, али мужик — из одной когорты славной, из одного дуновения Адова…

А что — ему бы еще руки: цены бы не было прохиндею этакому! Однако я бы взялся возить его с собой. Такой партнер, по нынешним временам, на вес золота…

Кавалергард, будто пощекотал его кто дружески кончиком палаша, вздрогнул. И петухом взвился, завидевшим лисью стаю: «О, а третий… Третьего — не было. Вот что мучило меня. Беспокоило. Терзало… Я играл в карты с тем, кого не было. Не приведи, Господь! А почему — Господь?! Разве ты покорен был ему? Господину своему… Нет, чего уж там…»

И много ты проиграл хлыщу, которого нет?.. О, Господи, так ведь он же был партнером твоим, вы вместе «обували» олухов из провинции…

«Странный какой-то союзничек», — он ткнул пальцем в пространство, которое занимал до сего Третий. То бишь — должен был занимать. Пространство ответило пустотой — той, которую он и ожидал от Него — жесткой, как изморозь. Колючей и… почти забытой.

Кавалергард опрокинул стол: «А как вы, голубчики, поведете себя сейчас?!» Обычно в похожих ситуациях (когда он ловил шулеров) взрывная готовность рубаки делала свое дело: он опережал врагов.

Хм… Да, и здесь он опередил неприятеля. Но — кого? Слепой шарил по столу мертвыми конечностями, безрукий свирепо хохотал, глядя в ночное небо. Третий, которого не было, вальяжно развалившись в его любимом кресле, дремал.

* * *

…И кавалергард вскричал. Вскричав, выхватил пистолет. Зная, что — зря…

Он давно был мертв. Он вдруг вспомнил, что сидит на берегу Стикса[2] и просто коротает время. В ожидании где-то запропавшего Харона[3].

### ПРИЕЗЖИЕ

Коль уж зашла речь, господа, об очистительной силе Любви, позвольте мне рассказать вам одну давнюю историю о двух любящих сердцах и спасенном ими из мерзостного тлена маленьком уездном городишке.

* * *

Ах, какое это было странное и чудесное личико!.. Стоило госпоже N. лишь на мгновение приподнять вуаль или небрежным движением закинуть ее на козырек шляпки, как, содрогнувшись от внезапно охватывавшего их суеверного ужаса, горожане осеняли себя крестным знамением. Многие — в особенности дамы на сносях — под любым предлогом бежали прочь, недобрым словом поминая день и час, когда они согласились принять приглашение.

Между тем, во внешности новой хозяйки поместья не было ничего страшного или сверхъестественного, если не считать за козни Врага рода человеческого доведенную до абсолютной безупречности Красоту. И кто виноват в том, что вместо поклонения Совершенству люди предпочитают большей частью не замечать его, а доведись им все же ткнуться в Идеал физиономиями — хлопаться в обмороки, разражаться непотребной бранью?

Истинную причину того, что отпугивало людей в госпоже N., я понял, к сожалению, непростительно поздно. Это были ее глаза. Грустные, всепонимающие глаза Мадонны, так не сочетавшиеся с обрамляющей их земной красотой высокого, без намека на морщинку, лба; изящной лепки эллинистического носика; поистине «коралловых губ-жемчужных зубов» и роскошной пышности темно-золотистых локонов. Такие очи должны были бы озарять своим глубинным светом непорочный (слегка, может быть, даже скорбный) лик эфемерного небесного создания, но никак не человека из плоти и крови. И хотя госпожу N. вряд ли кто посмел в ту пору причислить к разряду дам так называемого полусвета, все же упомянутая роковая дисгармония пробуждала в мужском сознании какую-то смутную тревогу. Что касается прекрасной половины городка, то воспринимала она занятный каприз природы по меньшей мере как подрыв нравственных устоев, как глумление над вековечной христианской святыней.

И, вместе с тем, все без исключения горожане… жалели госпожу N. Даже сердце последней мегеры преисполнялось подобием сострадания, сладостной боли за судьбу ближнего, когда приезжие рука об руку выходили по вечерам на прогулку. Видит Бог, только содрогание в душах способна была вызвать эта скорбная пара, но отнюдь не улыбку или язвительное замечание: красавица N. Была калекой. И могла передвигаться она лишь полуприседом, лишь полусогнув свои точеные ножки, львиную долю коих прикрывал подол неестественно удлинявшегося при подобной ходьбе платья. С каким восхитительным мужеством держалась госпожа N.! Не найти слов, чтобы описать царственно-надменное выражение ее лица, когда она принимала от прохожих обязательные (но ни к чему не обязывающие!) знаки внимания. Холодный кивок прелестной головки, несколько растерянная улыбка мужа — и они проходили мимо. Далекие, недосягаемые, будто спешащие даже в вавилонском столпотворении набережной разыскать место для гордого уединения.

В том, что эти двое любили друг друга — до исступления, до легкого помешательства — усомнился бы разве что лишенный дара слуха слепец. Каждый мимолетный взгляд, самый обыкновенный жест, каждое обращенное ими друг к другу слово кричали о силе нечеловеческой, какой-то неподвластной приземленному разуму, чистой и возвышенной любви. Страдал ли муж от ущербности жены? Кто ведает, подлунный мир знает и хранит столько жгучих тайн! Но в одном могу поручиться: досадный le rien[4] никак не отражался на взаимной приязни, близости супругов N.

Прошло лето. Без пикников с их неизменно-азартными конными скачками, без предрассветных лодочных прогулок по окутанной туманом реке унылые «оргии» захолустного дворянства превратились в нечто несусветно-скучное, классически провинциальное. Гарнизонные фаталисты вспомнили полузабытую было забаву с «гусарской рулеткой», и под стенания северного ветра ночи напролет крутили барабаны служебных револьверов. В недолгом будущем чистилище обещало превратиться в ад. И никого не заботило, что осень во дворе — еще не осень жизни…

Продолжался сей форменный вселенский разгул вплоть до того самого дня, который вошел в анналы городка как Утро большой встряски. Да, это был насколько печальный, настолько и великий день. И начало цепи событий, приведших к нему, было положено в одно ненастное утро вашим покорным слугой.

Порядком подустав от нескончаемой череды званых обедов, холостяцких пирушек, ночных бдений за карточным столом в дымной духоте биллиардных, в тот день я приветствовал зарю с твердым намерением раз и навсегда отречься от обрыдлого животного существования. Для затравки решено было отправиться с визитом в поместье N., то бишь к единственному знакомому мне добропорядочному семейству нашего заштатного Содома. Пылающий в камине огонь, крохотная рюмочка домашней наливки, партия в шахматы или негромкое музицирование под шум дождя — вот заманчивая идиллическая картина, нарисованная моим воображением в противовес вчерашним диким кутежам.

Не найдя более охотников тащиться с добрую версту по грязи, как считали мои сослуживцы, из-за пустой романтической прихоти, я пустился в путь один. И шел всю дорогу пешком, чертыхаясь на каждом шагу похлеще странствующего инока. (Тогда в полку лошадей под седлом можно было перечесть по пальцам, что объяснялось последствиями свирепствовавшего весной небывалого скотского мора). Впрочем, проявив известную настойчивость, я сумел бы раздобыть какую-никакую клячу, но денщик мой болел, а самому возиться по возвращении с полудохлым одром — нет уж, увольте…

И получилось, что подошел я к усадьбе, а затем и к самому господскому дому никем не замеченным, эдаким мистером Инкогнито. Дворовые люди то ли спали, то ли были спозаранку невесть куда усланы. Сторожевой пес по кличке Турок слегка высунул из будки лохматую морду — поздороваться со старым приятелем — и туг же убрал ее обратно. Это сонное царство источало такие завораживающие токи умиротворенности и безоблачного покоя, что, поднимаясь на крыльцо, я стал укорять себя за ребяческую выходку с ранним визитом. Но, как любили говаривать в наше время проныры-стряпчие, делу был дан ход, и я принялся бодро стучать в обшитую дубовыми панелями громаду парадной двери.

Дом молчал. С минуту я потерянно простоял на крыльце и подумывал было уже ретироваться, когда раздался хрустально-звонкий голосок госпожи N.:

— Это ты, Николас? Так быстро вернулся? Я — сейчас…

И пока она возилась, смеясь, с непокорной щеколдой, я еще вполне мог успеть извиниться за неудачно выбранное для хождений по гостям время, назвать себя. Но, поглощенный очисткой сапог от налипших на них фунтов грязи, я в тот момент совсем некстати замешкался и мало что соображал.

Дверь, наконец, распахнулась, и хозяйка с гостем, вместо приличествующего случаю обмена любезностями, одновременно издали… вопль ужаса и возглас крайнего удивления.

— Вы?! — вскричал я ошарашенно, вкладывая в это краткое слово всю разнообразнейшую гамму переживаемых мною чувств: от справедливого негодования жертвы обмана до неподдельного восторга ценителя дамских причуд.

— Ах, что теперь будет!.. Что теперь будет!.. Бедный Николас!.. Бедный!.. — восклицала госпожа N. — Ведь он так страдал из-за моего гренадерского роста… Так страдал!.. Мой коротенький, мой славный Николас… И я придумала же, нашла же выход! А вы… Вы!..

Она стояла передо мной во всем великолепии своего прекрасного сложения — несколько увеличенная в размерах античная скульптура в шелковом пеньюаре! — и плакала, не стесняясь меня, навзрыд. Я бормотал что-то о чести офицера, пытался даже всучить ей наспех составленную расписку о неразглашении тайны… Все было напрасно. Госпожа N. не слушала и не слушалась меня, рыдания же ее неумолимо подбирались к той опасной черте, за которой начинается нервический припадок. Тут, на мое счастье, вернулся с моциона господин N. — румянощекий энергичный коротышка в легком макинтоше, и дальнейшие хлопоты по уходу за впавшей в истерику женщиной легли на его плечи.

… Они уехали через три дня. В утро отъезда госпожа N., бледная после перенесенного душевного срыва, но постройневшая, величественной поступью прошла к своему экипажу. На приехавших проститься офицеров больно было смотреть. При виде выступающей павой «калеки» на них точно нашел столбняк.

Так, застывшими истуканами острова Пасхи, наши записные ловеласы и проводили карету N…

### РОКОВОЙ БРЕГЕТ

Эх, барышня юная, вам ли ведать, что это за зверь такой лютый — Временем прозываемый… Так просто за холку его не ухватишь, нет. Скорее, он тебя наперед оседлает, когтями острыми в загривочек нежный вцепившись. Да, и в ножки еще поклониться не забудь, зверю этому, коль раньше сроку не растерзает, доживать отпустит.

Ну, а теперь слушай баечку. О звере сем многоликом, многострашном. О страже его, мгновения человеков отсчитывающем…

* * *

Проживал в нашей губернии некогда помещик один средней руки по фамилии Ребров. Величали его Прокопий Филиппыч. И был у него сынок, служивший, как водится, вдали от родных краев — на самой южной границе. Чин он имел, по молодости лет, и не будучи пока еще участником крупных кровавых кампаний, невысокий. Говоря точнее, третий год носил Ребров-сын не ахти какие завидные погоны поручика. Но все же офицер, и не самый младший.

И дружил поручик наш с таким же поручиком, года на два помоложе его, неким Завадским. Отпрыск довольно знатного польского рода, сей юноша много чем отличался от других господ офицеров, ни шатко, ни валко тянувших привычную служебную лямку на опаснейшем из рубежей империи (но, как бы в издевку, в заштатном сонном городишке!). Квартировал богатый шляхтич в доме первого в уезде купца, занимая две большие комнаты с залой и отдельным входом.

Что же необычного он нес в себе, чего не было у прочих сослуживцев его по гарнизону? Прежде всего, поручик Завадский к месту и не к месту любил цитировать вирши обожаемого им пиита Мицкевича (и, вправду, небесталанного) с обязательным переводом их на русский язык. Лучше бы он не делал последнего! Хоть начальство его непосредственное, либеральничая, закрывало уши на эти предерзкие порой декламации, но ходили слухи, что учитель словесности местной гимназии настрочил куда следует уж не один донос… Потом, Завадский с первых дней появления в городе взял за правило утро каждое выпивать со своим денщиком вместо кофея бутылку французского шампанского, выписываемого им прямиком из Санкт-Петербурга. Причем никто из господ офицеров не удостаивался и намека на приглашение… В-третьих, он с оскор-бительным постоянством отвергал назойливые предложения предводителя уездного дворянства откушать чаю с его многочисленным, в основе своей, женским, семейством…

Но, хватит о чудачествах уроженца Полонии вольнолюбивой! Трубка, вон, уж вся выкурилась. Тикает времечко, день к ночи заворачивает. И мы поторопим гнедых, ибо не рапсодами древности являемся, а сказителями конца века девятнадцатого, стремительного в беге своем.

Итак, единственно лишь поручика Реброва тянуло к общению с гордецом-шляхтичем. И тому была вполне объяснимая житейская причина. В один студеный полдень, на плацу, перед построением, наш герой узрел, как поляк небрежно заводит часы — золотой брегет с жарко сверкающими на крышке каменьями. В тот же вечер он подошел к Завадскому и предложил свою дружбу.

Это было подобно наваждению! В общем-то, не такое уж совершеннейшее (разве что баснословно дорогое!) творение швейцарских мастеров манило-притягивало нашего дворянчика из захолустья почище пресловутой волшебной дудочки. Мелодичный звон, с коим открывалась усыпанная мелкими бриллиантами золотая крышечка, буквально очаровывал неизбалованный слух Реброва-сына. А иные немецкие хитрости, премудро скрываемые в драгоценном чреве, украшенном самоцветами! О, будь ОН обладателем бесценного сокровища сего, знал бы, как с ним обращаться, как его холить-лелеять…

* * *

И тут грянула давно ожидавшаяся война. В спешном порядке покидали войска насиженные места, будто им не терпелось окунуться с головой в огнедышащее пекло грядущих сражений. Случилось так, что на марше у поручика Завадского захромала лошадь. С разрешения батальонного командира офицер покинул колонну, дабы осмотреть тщательно ногу своей вороной любимицы. Через полчаса уже вступающую в соприкосновение с противником часть нагнала лошадь черной масти без седока.

В горячке боя было не до разбирательств, где и каким манером сложил голову один из множества погибших в тот день младших офицеров. Тело поручика Завадского, найденное неподалеку от поля битвы с огнестрельным ранением, было предано земле с обычными воинскими почестями. Законное удивление вызвал бы тот факт, что его золотой брегет бесследно исчез. Но, к несчастью, в тот же вечер полк был атакован превосходящими силами неприятеля и частично уничтожен, частично взят в плен.

Среди захваченных врагом офицеров оказался и поручик Ребров, легко раненный в голову… Пожилой янычар счастливо осклабился, когда нашарил в кармане его мундира завернутый в платок золотой брегет. Правда, радовался он своему трофею, сильно попахивающему мародерством, недолго. Ночью неведомо откуда взявшийся отряд гусар лихим наскоком не только отбил обратно пленных и пушки, но даже прихватил с собой нескольких турок.

Оказавшись в свою очередь в неволе, вороватый янычар попробовал подкупить начальника охранявшего их караула, предложив ему в обмен на свободу золотые часы. Строгого вида молодой офицер взял брегет, ахнул, рассмотрев его получше при свете костра, и стал с пристрастием допрашивать пленного: откуда у него эта вещь? Оказалось, турок, на свою беду, совершенно не объяснялся ни по-русски, ни по-французски.

Зарубленного шашкой янычара обнаружили на рассвете…

* * *

Отряд гусар остановился на отдых в редком сосновом лесочке. Офицеры сели играть в карты. Присоединились к ним и бывшие пленные. Поручику Реброву всегда везло в карты, не покинула удача его и в тот достопамятный день. Вскоре за дощатым складным столиком остались лишь он и новый владелец брегета. Когда содержимое гусарова бумажника в полном составе перекочевало в карманы Реброва, поручик предложил сыграть на часы. Гусар отказался. Ребров настаивал. Его решительно поддержали офицеры эскадрона, не замечавшие ранее за своим товарищем проявления столь постыдного малодушия.

Только проиграл гусар часы, как прогремел одинокий выстрел.

Так пан Завадский в два дня потерял обоих сыновей.

* * *

Аккурат к завершению турецкой кампании тихо скончался в своем имении Ребров-старший. Сын его, получив скорбное известие, попросился в тот же день в отставку. И меньше чем за год умер в родных пенатах от белой горячки — этого истинного бича человецев с нечистой совестью.

Единственной не пропитой и не заложенной вещью, единственным достоянием покойного помещика Реброва был золотой швейцарский брегет…

### ВЕСЕННЯЯ БРУСНИКА

Будет, будет вам в сей вечер, жеманницы мои дивные, рассказка про любовь. Ибо наконец-то отпустило проклятую поясницу, и не ведаю токмо, вследствие ли прояснения погоды, либо во исполнение тайных ваших желаний. Но рапсод престарелый уж давно и сладко полудремлет у камина. И дабы окончательно не поддаться чарам Морфея, готов раскрыть драгоценные уста свои.

Вот только не ищите, дорогие, в повествовании моем морали, потому как нет ее здесь. А есть простые, обыденные причуды жизни. И любви…

* * *

Жил-был в соседнем с нами уезде один молодой дворянин. Не богатый, но и не бедный, не писаный красавец, но и не сказать, что совсем уж физиономией не вышел, не балда, конечно, и тугодум, но, скажем прямо, и не Михайло Ломоносов. Так, серединка на половинку, коих в богоспасаемом Отечестве нашем дюжина цельная на одного приходится.

И угораздило беднягу влюбиться в некое прелестное существо, гостившее у дочери тетушки его. И существо это, как на беду, оказалось что ни на есть столичное — изнеженное, не в пример амазонкам местным, капризное да взбалмошное. К тому же и сердце ее, как выяснилось вскоре, принадлежало другому. Да не таков был наш Ромео, чтобы отступить с позором. Недаром в жилых его текла кровь героического деда, отменно храбро и с упорством похвальным бившегося с ворогом на знаменитых Багратионовых флешах.

Нет, не посрамил бы фамилии славной юноша, доведись ему встретиться с неприятелем на поле чести. Но тут ведь — совсем иное! Не люб он ветреной фемине, и потому так холоден взгляд ее, что ледяной будто водой окатывает его с неприступной крепостной стены. А как же люба она ему! «О, боги, неужто случалась за все несметные века бытия человеческого на Земле подобная, не ведающая жалости и сострадания, лишь изнанкой кромешно-темной оборачивающаяся неуклонно любовь?!» — безответно вопиял к небесам юноша, чью чистую христианскую душу уже вовсю терзали мысли о греховном сведении счетов с жизнью.

И тут случилось чудо. То ли услышал Господь мольбы юноши, то ли так уж извернулось колесо Судьбы, но возлюбленный жесткосердой мадмуазель вдруг… женился. И совсем, простите великодушно, не на предмете страсти нашего героя. О, какие громы и молнии насылались на главу новоявленного чужого семейства, какие изысканно-ядовитые проклятия произносились ангельскими голосками обманутой в ожиданиях девушки и ближней родни ее… Но жизнь-то продолжалась. И под самым боком имелся на крайний случай хоть и не любый, но все ж вполне благопристойный, не эфемерный какой-нибудь, кандидат в мужья.

Что делать, вышла вскоре гордая фемина замуж за долготерпеливого страдальца, так сказать, одарила счастьем. Но, право слово, уж лучше бы не делала она этого. Ибо сущий ад вдруг разверзся под ногами ее, познала она в полной мере, что такое есть в мире подлунном горе и страдание. И не книжное, романное, а подлинное до колик. Как ни пыталась дева несчастная представить в воображении своем на месте постылого муженька воздыхателя прежнего, балагура пышноусого, не выходило ничего. То ли фантазии не хватало, то ли слишком уж велика была разница. Да куда деваться? Жили.

А к концу зимы объявился в их палестинах лютый медведь-шатун. Откуда пришел — неведомо. Немало крестьянской живности растерзал-попортил, молодку на сносях, обличьем смердящим и диким, раньше сроку положенного опростаться вынудил. И приговорило его общество за злодеяния непотребные. Одна загвоздка — исполнителей-охотников пока что не находилось.

Многие окрестные обитатели желали наказать поганца, да как-то больше мысленно. А если уж и надумывали выступить в поход некоторые отчаянные головы, то все же засветло предпочитали покинуть угрюмое медвежье обиталище — заснеженный, как-то не по-доброму затаившийся лес.

И тут вызвался на бой с матерым зверем наш герой. «Если уж суждено мне погибнуть в молодые годы, то пусть это будет скорая и гордая смерть», — думал он, бесповоротно потерявший надежду пробудить в супруге своей хоть малую толику ответной любви. И напрасно умоляла его удержаться от безумного шага та, что по истинной-то сути и побудила его решиться на столь отчаянный поступок.

* * *

И трое суток блуждал по сумрачному лесу охотник поневоле. На четвертые, рассветной порой, шатун сам вышел к его костру. Нагло вышел, рассчитывая, видать, на легкую поживу. Да получил незамедлительно в лохматую грудь добрый заряд свинца, потерял вмиг разбойную спесь свою и, оглашая лесные дебри утробным ревом, прочь бросился. Больше его в тех краях не видели.

* * *

А молодой наш сосед, говорят, набрал в то утро полную пригоршню сладкой весенней брусники. И с даром этим необычным вернулся благополучно домой, к законной супруге своей. И та заключила его почему-то в жаркие объятия, и целых три месяца с наслаждением видимым ела строго по одной ягодке брусничной в день, будто угощалась редчайшими плодами из дальних заморских стран.

* * *

И долго они жили. И счастливо…

### ГРЕШНИК

Милые барышни мои, чудесные творения Господни, розами благоухающими украшающие лик Земли нашей… Не хотел я расстраивать нежные юные души рассказом печальным, да вижу, придется все же. Ничего иного путного, каюсь, не приходит в глупую мою, хоть и седовласую давно, главу. К тому же повествование мое горестное, но правдивое, имеет что ни на есть непосредственное отношение к прекрасному, лучезарному и очаровательному племени дамскому. Вот это смертоносное ваше очарование и погубило некогда одного славного мужа. Дважды погубило. Впрочем, быть может, он сам искал ее — погибели сладостной, и нашел ее…

* * *

А приключилась удивительная эта история в царствование благословенной памяти государя Николая Павловича, в самом почти начале его. Ибо герой наш, имевший чин старшего гвардейского офицера, принужден был в ту пору подать в отставку вследствие известных событий на Сенатской площади и проживать безвыездно какое-то время в своем имении. Опалу, должно признать, сей господин переносил стойко, можно даже сказать, не без некоторой доли горделивого блеска и шика.

А времена тогда стояли не то, чтобы смутные, но неясные, тревожные, и дни проходили в нетерпеливом ожидании неких грандиозных событий, могущих в одночасье, и в корне, порушить сложившиеся веками устои. И нетрудно вовсе представить, что в подобных положениях подвергавшиеся гонениям за убеждения свои пользовались повышенным вниманием общества. После Великой войны, после участия в варварском набеге на просвещенную Европу у многих достойных людей замутнены были мозги иноземного происхождения революционными бреднями. Так что наш либерал уездного значения был окружен едва ли не всеобщей заботой и сочувствием, и, прежде всего, со стороны волооких, томного вида и поведения барынь цветущего возраста.

Одним словом, купался N. в лучах не совсем заслуженной славы (не гнил же он заживо в рудниках нерчинских, не висел, тем более, с нелепо высунутым языком да сломанной шеей, навсегда застывший скорбным памятником благородному безумию человеческому!), пил полными фужерами дармовое шампанское из закромов запасливых вдовушек, разглагольствовал пылко о всяких там «либертэ» и «фратернитэ», имея о предмете тайных застольных бесед весьма и весьма туманное представление и… да-да, разумеется, бывал частенько поражен стрелами проказливого Амура.

Что и говорить, и ранее был падок отставной гвардеец до полу женского — сладкого, смешливого, будто медом душистым призывно для него пахнущего, нежностью да ласковой страстью приманивающего. А тут и вовсе словно с цепи сорвался. Напрасно проливали горючие слезы старенькая мать его, женушка-красавица, оба прелестных дитяти новоявленного Казановы. Нет, ничто не могло охладить любовный пыл его, скалой гранитной вознестись на пути стремительного и тяжкого грехопадения.

И случилось непоправимое, правда, в обстоятельствах тех вполне логически объяснимое и предсказуемое. Застигнутый в оскверненной супружеской постели, незадачливый любовник был тут же застрелен впавшим в буйное неистовство мужем-рогоносцем. И никаких тебе там дуэльных пистолетов, секундантов, прочих светских условностей! Из охотничьего ружья — да в упор почти, с двух шагов, да дуплетом, чтобы уж наверняка.

Снаряжали в последнюю дорогу господина N. без особых пышностей и церемоний. Обмыли его чистенько, принарядили, отпели, как положено по христианскому обычаю, в местной церквушке да положили в фамильный склеп для вечного упокоения — не столь богат был покойник, сколь родовит.

Казалось бы, пора автору здесь точку поставить и попрощаться с читателем. Да уж дудки, простите великодушно, друзья мои! Тут-то и начинается самая захватывающая часть повествования нашего. Уж не знаю, как это случилось, каким-таким чудом сложилось, но неделю спустя вдруг ожил новопреставленный, явился к себе домой как ни в чем ни бывало — живехонький, здоровехонький, разве что оголодавший сильно.

Вот тебе и раз! То ли радоваться семье, обществу уездному, то ли всем, сообща, смирнехонько направить стопы в Желтый дом, что верстах в двухстах обретался, в центре губернском. Дилемма! «А надо просто замять дело, — решили ничтоже сумнящеся туземные соломоны, — благо, в цивилизованное наше время одни непроходимые тупицы не ведают о таком модном научном таинстве, как летаргический сон»… И господин оживший грешник с напрочь развороченной грудью (неведомо как зажившей без всяких шрамов и рубцов) был объявлен пробудившимся после продолжительного мирного сна.

Но как же изменился за краткий период склепного уединения бравый некогда гвардеец! За версту обходил, как огня, нет, как пламени адова страшился он теперь представительниц обманчиво слабого пола. Закрывшись в кабинете, часами бормотал он то ли заклинания какие таинственные, то ли молитвы возносил Всевышнему — никто в точности не ведал. И однажды ночью, весь в холодном поту, с власами взлохмаченными выбежав оттуда, бросился в ноги пробудившейся супруге своей, и запричитал: «О-о, я был ТАМ… Я горел и выл от боли и отчаяния… Я знаю, что такое АД…» И замолчал.

Так продолжалось полгода. До тех пор, пока он сырым осенним вечером, вполне обыденно облачившись во фрачную пару, не отправился с визитом к владельцу соседнего имения — к молодому денди, скажем прямо, с довольно-таки подмоченной репутацией. И началось…

— Ох, горячи сковородки адовы, — шептал он в истоме, целуя полные колени очередной пассии своей, — но плоть твоя — горячее! — И жутчайшая дрожь пробирала все естество его, все члены его охватывала тут — пусть на мгновение краткое! — мучительной силы, иная, неземного происхождения и сути, судорога.

Он визжал оскопляемым кабаном, широко открыв глаза, в которых оставались только зрачки — особой какой-то, ИЗНАЧАЛЬНОЙ, черноты, будто отдающие ледяным мраком Преисподней. Припадок нервического смеха овладевал затем грешником неприкаянным, окутывая его избранницу тенетами липкого, неописуемого страха, вгоняя ее в состояние того полупризрачного бытия, что, в сущности, и означает границу между глубочайшим обмороком и смертью.

Но господин N. с завидным мужеством продолжал грешить. И знал, что жить оставалось ему совсем немного…

* * *

И в новый судный час его Господь простил великого грешника. Будучи тронутым Врагом рода людского, он не только сумел сохранить в себе веру, но и не затоптал второпях главное Божественное предназначение свое — остался Человеком…

### ШУТНИК

Это был так уж устроенный от природы человек, что не пошутить он не мог, пожалуй, и на последнем причастии. Но при всем при том считал себя истинным христианином, верным рабом Божиим. Мог прилюдно охаять старинного приятеля и доброго соседа, коли тот даже самую малость припаздывал на воскресную службу. Что, впрочем, никак не сказывалось на их десятилетиями сложившихся отношениях. Сосед, еще с детских пор приноровившийся к шебутному характеру дружка своего, с легкостью прощал ему и не такие обиды.

Вот только одним ненастным утром случилось такое, что и добрый его сосед, и все прихожане небольшой их церквушки пожалели враз о своем прекраснодушном, можно сказать, попустительском подходе к образу жизни, деяниям возлюбленного собрата во Христе.

* * *

А началось все как обычно. Проснувшись ясным летним утром в привычном — несколько легковесном — расположении духа, герой наш неожиданно для себя задумался. И не о чем-нибудь пустом, чуть ли не зряшном, чем ему свойственно было загружать голову после сна ночного. Ну, навроде того, какую кашу предпочесть сегодня к завтраку, испить ли холодного кваску тут же или немного погодить, а лучше всего пробежаться бы босиком по росе до погребца с заветной бутылочкой. (Тут следует пояснить недоумевающему читателю, что доктора еще прошлой осенью — после перенесенного им легкого удара — напрочь запретили благочестивому шутнику какое-либо общение с порождениями языческого бога Бахуса.)

Так вот о другом, совсем о другом были утренние мысли славного героя нашего. Как-то само собой, каким-то иезуитским манером, тихо и незаметно закралась в голову его до странности необычная задумка. Но зная веселый нрав свой, беспечный простофиля принял ее за очередную удачную шутку, кстати, очень вовремя пришедшую ему на ум. А мысль, как мы уже успели заметить, была достаточно заковыристая. Правда, и не ужасная, и вовсе уж не непотребная, как могло пригрезиться слишком щепетильному и столь же нетерпеливому читателю. Одним словом, записной наш шутник решил ни с того ни с сего прожить один день отпущенной ему Всевышним жизни как последний. Ну, как бы последний. Понарошку, игры ради.

Задумано — сделано. И решено было — что далеко ходить! — назначить этим последним как бы днем день только что грянувший. А чем он плох? Яро-ярко светит солнце, на небе синем поет-заливается жаворонок, самого захудалого облачка — и того не видать на горизонте. Лепота! Душа радуется, кровь бурлит в жилах. А как жить-то хочется, други-братцы мои!

И все же — прочь сантименты. День, он не из гуттаперчи безразмерной сработан. Мало в нем вмещается дел, как ни крути. А столько надо сделать, столько свершить в последний сей миг. Да-да — именно миг. Просто называется он так уважительно громко — день, а на самом деле — мгновение, секунда, мельчайший атом времени. Так что нечего транжирить бесценное сокровище на чепуху, глупости. Первым нумером необходимо решить: что же самое главное из недоделанного висит на нем сегодня грузом тяжким?

Думать, думать… И думать, по возможности, быстрее… Ага! В списочек незамедлительно следует внести посещение богоугодных заведений. Который год собирается, а все не находил времени. И сумму — не такую уж малую — в двести рублей определил давно для пожертвований. А вот никак не мог выкроить часок-другой… Итак, господа, есть одно дело! И дюже символично получается, что и по прозванию — богоугодное дело.

Что еще… Да, деревце посадить в городском сквере, это обязательно. Пусть не весна, а лето буйствует в палестинах ихних. Ухаживать будут с должным прилежанием — никуда не денется, приживется. Не за Полярным кругом обитаем. А память оставит достойную… Тьфу ты! Какая память — он что, всерьез помирать собрался?! Лезет же всякая чушь в башку…

И тут вспомнилось, что о подлинно-то главном едва и не забыл наш герой. Вот ведь наваждение какое! Мальца приемного усыновить честь по чести, чтоб печать гербовая стояла в документе, чем не первейшее для него дело? Да и для пацана — не последнее. Это сейчас он мало что соображает, а когда подрастет — совсем другой табак его ожидает, иной коленкор. А так человеком себя будет чувствовать, гражданином полновесным. Не босотой приблудной, не сиротой казанской… Что ж, и это он успеет сделать, даром что день короток. Хлопотно, верно. Ну а чиновнички-то знакомые на что, для таких именно нужд и прикормлены.

Прикрыл глаза, задумался, и всплыло в памяти недельного уж сроку обещание его свозить Марьюшку в Благородное собрание. Нет, не в вист постылый сразиться безрадостно, а связкам голосовым оценку дать неведомо как очутившегося в их краях заезжего итальянского тенора. По слухам, довольно известного у себя на родине. Да, решено. Не то вконец зачахнет Марьюшка — неплохая в прошлом сопрано — без пищи духовной, насущной.

И, наконец, составить завещание надобно будет. Как-никак, не последним в уезде состоянием отягощен. На здоровье пусть и не жалуется, но правилам игры изволь подчиняться. Не след ими манкировать, не мужлан какой. В дом прямо призвать стряпчего — сам же все и распишет, душа чернильная. От него же потребуется лишь автограф поразборчивей изобразить. И проследить строго, дабы ни последнего дворового человечка, ни родню заокраинную, седьмой водой разбавленную, не обидеть ненароком. Всего-то и забот, по большому счету…

* * *

Так что долгий выдался день. Никогда такого утомительно длинного не было на памяти его. Зато все сумел сделать из задуманного, все успел. И глубокой ночью, когда дети и Марьюшка мирно почивали, он навестил заветный погребец, где от души угостился сладким да ароматным винцом гишпанским. И в благостном самом настроении духа вернулся на ложе супружеское и тотчас же заснул.

* * *

А под хмурое ненастное утро Господь призвал его к себе.

Последний день — на то и последний, чтоб не в шутки играться, а дело делать. Чем с усердием похвальным и занимался на свою голову наш горемычный чудак…

### ДВОЕ И СМЕРТЬ

Смерть уже намеревалась взмахнуть своей страшной косой, уже собиралась подхватить когтистыми ручищами отрезанные их головы. Их — это тридцатисемилетнего гуляки, бретера графа Д. и бледного белокурого малыша, похожего на ангелочка с рождественской открытки…

* * *

К тому времени, когда отец мальчика, небогатый дворянин с заложенным-перезаложенным имением где-то в глухом углу М-го уезда, потерял всякую надежду на излечение единственного сына, графовы порученцы уже стучались в ворота санатория с чудодейственным эликсиром, добытым не без великих трудов и приключений в ледяном сердце загадочной страны Тибетии.

Д. торжествовал. Его, красавца-гусара в расцвете лет и сил, вновь ждали впереди веселые балы, таинственные незнакомки, под густыми вуалями прячущие прелестные личика, азартное безумие соколиной охоты, ежегодные скачки с дорогими призами и прочие удовольствия, предоставляемые Судьбой своим избранникам.

И вот он стоял у раскрытого настежь окна, любуюсь белоснежным великолепием Альп в багровых пятнах заката и думал о том, что эти горы напоминают ему скомканную и сброшенную с постели простыню чахоточного. Перед ним на изящном столике с позолоченными ножками находился флакон, и личный камердинер его с осторожностью и ловкостью прирожденного раба наливал в большой хрустальный бокал живительный янтарный напиток. Граф наслаждался, граф умышленно затягивал миг своего чудесного исцеления, строго-настрого приказав слуге наливать драгоценный бальзам тончайшей, едва-едва улавливаемой глазом, струйкой. Шли мгновения. Бокал насколько медленно, настолько же верно наполнялся жидкостью с густым запахом смеси полынь-травы и благоухающей, только что сорванной, розы.

И когда весь бокал заиграл-засветился внутренним огнем в лучах заходящего солнца, граф ненароком глянул на лицо по-собачьи преданного ему камердинера, желая узреть на нем счастливую улыбку. Конечно же, он увидел ее, но он рассмотрел и маленькие, совсем крохотные слезинки в уголках глаз старого слуги.

Граф отложил в сторону поднесенный было ко рту бокал и самым участливым голосом осведомился у слуги:

— Что с тобой, дружище? Ты не рад исцелению моему?

— О, ваше сиятельство, — простонал раб, падая на колени и жадно лобызая сапоги хозяина своего. — Как же я не могу радоваться в столь счастливый для меня час?!

— Так в чем дело? — спросил граф, не меняя тона и помогая слуге подняться. — О, понимаю! Ты плачешь от счастья!

— От счастья, верно, ваше сиятельство, — ответствовал камердинер. — От счастья и… мальчонку жалко… Пропадет ведь, зачахнет здеся… Угасает он… Как тоненькая свечечка в Божьем храме…

Ошеломленный граф с минуту безмолвствовал. Затем чеканным шагом вышколенного воина подошел к шнурку звонка и несколько раз решительно дернул его. Раздался за дверями серебряный звон и вскоре в комнату, задыхаясь от усердия, вбежал слуга-швейцарец.

— Где мальчик? Ну, тот, который умирает? — спросил граф по-французски склонившегося перед ним в нижайшем поклоне иностранца.

Прежде чем тот успел ответить, в ноги графа бросился его седоголовый слуга:

— Не смейте этого делать, ваше сиятельство! — закричал он в диком ужасе. — Не смейте! Слышите, не смейте!.. Вспомните, Христом заклинаю, вашу бедную матушку!.. Она не переживет, коли что случится с вашей милостью…

Граф молча, но требовательно смотрел на швейцарца, который вдруг заговорил на ломаном русском языке:

— Мальчик… есть прогулка… сад…

Старый слуга вскочил и бросился с кулаками на швейцарца, пытаясь вытолкать его за дверь:

— Вон! Вон отсюда, немчура проклятая!.. — Обернулся к графу, молитвенно сложил на груди руки:

— Ваше сиятельство, дружочек мой… сынок… Мальчик незнатного рода и вы — разве это сравнимо?

— Ты сам не понимаешь, как ты прав, Михайло! — воскликнул граф, прижимая к груди плачущего старика. — Моя жизнь и жизнь во-он того маленького, лишь только-только раскрывающего на мир глаза, существа, — он показал в окно на гуляющего по саду худенького мальчонку, — разве могут иметь одинаковую ценность! Конечно же, нет!

Он ласково, но твердо отстранил от себя камердинера и обратился ко все еще топчущемуся в дверях швейцарцу:

— Приведите сюда мальчика! Быстро!

* * *

И случилось чудо. Бальзам графа, добытый для него с такими неимоверными трудностями, исцелил мальчика за считанные дни. Через неделю произошло и второе чудо: неожиданно окреп, выздоровел граф, столь мужественно обрекший себя на мучительную гибель ради спасения ближнего.

Смерть, пораженная благородством души человеческой (хоть и ворча добродушно кое-что не очень лестное в адрес графа), отправилась далее своей дорогой…

### КВАЗИМОДУШКА

Господа любезные, много бродит по свету легенд да россказней про любовь красавицы и чудовища. Не поверите, но нечто подобное произошло однажды и в городе Н., где квартировал году в эдак 189… наш полк. Рассказать-то я расскажу сию занятную историйку, а пропустить ее мимо ушей или придать значение ей какое — дело ваше.

* * *

Его в городе величали не иначе, как Квазимодушкой. И жалели очень. Особливо старушки.

Вопрос резонный: почему?

Причин имелось несколько. Во-первых, он был уродлив. Не до такой степени, понятное дело, как знаменитый парижский его тезка, но тоже был довольно-таки страшноват, особенно для глаза непривычного. Вторым признаком его, если можно так выразиться, «квазимодства» можно смело считать неразделенную любовь. И любовь, ни много ни мало, к самой красивой девице на выданье нашего городка. Основное же сходство двух этих примечательных личностей заключалось в том, что оба они состояли-служили при церквях. Католической ли, православной — значения большого не имеет. Утверждают же мудрецы яйцеголовые, что Бог — един. И, кто их знает, может, и не ошибаются.

Как бы то ни было, Квазимода наш подростком избрал стезю служителя Господа. Что само по себе уже накладывало на его жизненный уклад печать некоей причастности к величайшему из таинств на Земле. Правда, сана священнического у Митрофана — так звали местного Квазимодо — не имелось. Он был художником при монастыре и рисовал-малевал изо дня в день лики Христовы да Божьей матери. Сказать, что по призванию — не согрешить против истины. И Господь не обделил его талантом, и сам тягу имел неимоверную к воссозданию на струганых гладких дощечках рождающиеся в его доброй душе образы Высших покровителей рода человеческого.

Ну, это, так сказать, присказка, а сказочка — вот о чем.

Как-то восхотелось батюшке девицы — первому богатею городка, щедрому церковному меценату и человеку в меру набожному, — чтобы запечатлел Митрофан облик его красавицы-дочери на громадных размеров куске мастерски загрунтованного холста, специально выписанного для цели этой из стольного града Санкт-Петербурга. Не одна бутылка преотличной мадеры была опорожнена затем совместными усилиями столпа городского общества и настоятеля монастыря (человека в общем-то святого, но питающего выраженную слабость к яствам хорошим и к такого же качества сатанинскому зелью).

После чего был вызван богомаз пред светлые очи начальства своего и слегка замутненные частым питием зенки сильного мира сего, дабы услышать из их уст слова благопожелания и напутствия на поприще новом, непознанном (не доводилось еще Митрофану писать лики мирян). Отчего же не согласиться? Дело доселе неиспробованное, неведомое и потому — притягательное.

Согласился Митрофанушка. Радостью переполненное, разбушевалось сердце его, ивушкой на весеннем ветру затрепетало. Лежала его душа к гордой красавице, и ничего тут не попишешь! Любовь, знаете ли. Любовь.

И вот стал навещать Квазимодушка богатый дом купца. Весну цельную да часть лета (немалую притом) таскался он с мольбертом в город. Все собаки окрест стали друзьями его, и даже озорники-мальчишки, привыкнув, перестали, наконец, забрасывать камнями. Работа над портретом продвигалась ходко, ладно ложились краски, любо-дорого было смотреть. Купец, частенько забегая в залитую светом горницу, где позировала единственная отрада сердца его морозного, вертел головой так и этак — сравнивал оригинал с картиной — и от полноты чувств хлопал себя по тугим ляжкам, орал: «Озолочу тебя, Квазимодушка!» И когда бывал пьян, лез к художнику целоваться.

Странное дело: с течением времени меняться стала Мария. Поначалу лишь горделиво терпевшая присутствие Квазимодушки (как же, батюшкин наказ!), потихоньку начала проявлять интерес к его искусству. То подойдет робкими шажками к Митрофану прямо во время сеанса и подолгу смотрит ему в глаза; то будто ненароком коснется, словно погладит, его сгорбленную болезнью спину; то улыбнется вдруг так ласково и нежно, что Митрофан терялся, бросал кисть и убегал прочь от грешных мыслей в роскошный купеческий сад с диковинными заморскими деревьями.

Что еще страннее, меняться стал и Квазимодушка. Мало-помалу распрямлялась его будто кем-то туго набитая войлоком спина, нормальные размеры и очертания обрели голова, нескладные конечности его, ранее более походившие на орангутанговские. Черты лица стали мягче, правильнее, и к середине лета мало кто узнал бы в молодце-красавце прежнего уродца Митрофанушку.

Тут бы и счастливый конец рассказу. Ан нет. Литератор должо2н придерживаться правды жизни, какой бы горькой она ни была. Иначе какой с него толк? Зачем коптит он небо, изводит пудами бумагу да тупит перья?

В общем, насколько становился похожим на человека Квазимодушка, на столько же стал охладевать к нему интерес со стороны Марии-красавицы. О, женское сердце, какой же гений и когда поймет тебя?!

И настал тяжкий час объяснения. И сказала гордая купеческая дочь:

— Да, я любила тебя, Квазимодушка! Любила за уродливость твою. А теперь — не люблю. Таких красавцев, как ты, в городе хоть пруд пруди! Закончишь картину — и вон из моего дома!

И, тряхнув тяжелыми косами, девица выплыла из горницы. Не удостоив художника хотя бы мимолетного взгляда.

* * *

Квазимодушка в ту же ночь повесился в своей келье-каморке.

Мария, осознав цену сотворенного, бросилась с колокольни. Осталась жива, но со сломанным позвоночником, бездвижная, за пару месяцев превратилась в нечто ужасное, напоминающее больше всего сбитое неумелой хозяйкой тесто.

### ЛОРД УМИРАЕТ…

О чем человек размышляет перед смертью, а, молодые люди? Не знаете — жаль… Впрочем, вам и не положено ведать об ЭТОМ, рановато. Сие удел нас, стариков, которым самое время призадуматься. И… помечтать.

* * *

Старый лорд не без усилий выбрался из глубокого кресла и проковылял к встроенному в стену массивному сейфу. Побренчав связкой ключей, выбрал нужный и дрожащей рукой вставил его в скважину замка. Теперь плавный полный оборот, еще один и пол-оборота резким движением кисти… Древний механизм хранилища родовых тайн со скрежетом, будто нехотя, вытолкнул-раскрыл дверцу сейфа.

Пять с лишком столетий служило это полированное чудо хитроумных венецианцев лордам Корнфортам — почти столько же, сколько горделиво высился на холме сам замок. Но если замшелое каменное строение день ото дня ветшало, не в силах противостоять натиску веков, его святая святых, его металлическое сердце, казалось, было сработано с расчетом на тысячелетия.

С подходящим к торжественному действу благоговейным выражением лица лорд просмотрел несколько листов исписанной вощеной бумаги, каждый из коих был украшен славным гербом одной из благороднейших фамилий страны. И вдруг в странном, необъяснимом приступе бессилия или отчаяния опустил руки, тяжело уронил на грудь красивую седую главу. Простояв в подобной (несколько нелепой для человека его происхождения) позе едва ли не с четверть часа, он впал в состояние рассеянной задумчивости. Полумрак, царивший в громадном кабинете; бьющая по нервам угрюмая тишина; отблески тихо умирающего в камине пламени создавали вместе дьявольски гармо-ничную атмосферу, в точности совпадающую с настроением единственного, мнилось, живого здесь существа.

Но нет! Старый лорд жестоким усилием воли взял себя в руки, выпрямил согбенный стан, улыбнулся и позвонил в серебряный колокольчик. Тотчас в дверях появилась услужливая фигура в черном сюртуке и такого же цвета брюках.

— Милейший, вызовите нотариуса! Я составлю завещание… По всей форме.

Человек в сюртуке неловко затоптался на месте, сорвав с рук, смял в комок белоснежные перчатки.

— Вы оглохли, дружище? — без тени ехидства, скорее раздраженно поинтересовался лорд.

— Нет, сэр… Но… не положено, сэр…

Дворецкий был непреклонен в своем решении отстоять покой нотариуса, но и только. В остальном вся его лакейская сущность прямо рвалась вон из кожи, дабы исполнить любой каприз, любую самую диковинную причуду старого хозяина.

— Ах, да-да… Простите, друг мой! — Лорд, вздыхая, картинно воздел длани к великолепию лепного потолка. — Запамятовал… Ужасная, ужасная штука — старость!

Распорядившись надлежащим образом позаботиться о часах его предстоящего ночного бдения, старик засеменил ко все еще открытой дверце железного ящика. Фигура в сюртуке, едва успев учтиво поклониться, моментально испарилась. На пути к сейфу перед лордом возникло неожиданное препятствие в виде низенького столика, уставленного множеством графинчиков и бутылок. Пришлось сделать краткий привал и весьма кстати подкрепиться бокалом не очень крепкого, но, вне всякого сомнения, благотворно влияющего на общий тонус, бургундского.

Старик, чьи суставы обрели на время былую гибкость, стал рыться в ворохе документов. Среди последних попадались пергаментные манускрипты, наполовину изъеденные временем и сыростью; бог весть о чем свидетельствующие списки чьих-то имен и титулов, бережно сохраненные тончайшей рисовой бумагой; бесценные по нынешним временам папирусные свитки, доставшиеся воинственным предкам Корнфортов в качестве трофеев кровавых крестовых походов… Лорд равнодушно рассовал-раскидал по углам сейфа эти драгоценные реликвии минувших времен, чтобы быстрее добраться до жиденькой стопочки листов, озаглавленных емким словом «Завещание».

Затем он зажег газовый рожок, установленный на столе красного дерева, уселся в кресло и стал писать. Писал он неряшливо, с помарками, словно неведомо куда торопясь. Но будучи в трезвом уме и твердой памяти, лорд распределил свое несметное состояние вполне достойно и справедливо, не позабыв ни одного из наследников, близких родственников или преданных и заботливых слуг.

Покончив с завещанием, старик снова прошествовал к столику с бодрящими напитками и щедро наградил себя за труды стаканчиком чистейшего шотландского виски. В остывающую кровь лорда будто плеснули с добрую пинту волшебной животворной жидкости. Он подбоченился, взъерошил почему-то редеющую гриву, заговорщицки подмигнул собственному отражению в зеркале. Корнфорт был готов встре-тить радости жизни.

Чуть ли не одновременно со звоном колокольчика в кабинете появился проныра-дворецкий.

— Приведите, милейший, своих хваленых цыган! — скомандовал лорд.

Несколько часов в обществе непревзойденных виртуозов-музыкантов, волооких томных сирен, лихих плясунов пролетели считанными мгновениями. И все же, несмотря на обильные возлияния, к концу представления старый лорд чувствовал себя довольно-таки скверно. А впереди была еще бессонная ночь. «О Господи! Сжалься над никчемным своим творением!» — горячо взмолился Корнфорт. И Всевышний, видимо, вволю посмеявшись, подбросил ему еще чуточку сил. Ровно столько, чтобы лорд не уронил чести в последнем любовном сражении…

Рассвет застал дряхлого маразматика в объятиях прелестной девы. С первыми лучами солнца душа покинула его бренное тело, но широко открытые глаза продолжали, не тускнея, с вожделением смотреть на спящую женщину. Лорд оставил грешную земную твердь счастливым человеком.

* * *

… Но хоронили его, конечно, не в родовом склепе Корнфортов. Ведь он был всего-навсего безвестным одиноким бухгалтером, купившим право умереть лордом у обедневших потомков древней фамилии.

За день и ночь, проведенные в замке, он заплатил пять тысяч фунтов.

Все свои сбережения за полвека тягомотнейшей службы.

### КНЯЗЬ И МОРЕ

Да, милостивые государи мои, это была ЛЮБОВЬ. Да-с…

Судьба свела их — молодого гвардейского офицера князя Р. и бальзаковского возраста подданную Австро-Венгерской короны графиню Сh. — на хмурых брегах русской Балтии осенью памятного 18… года. У князя было пробито горской пулей правое предплечье, и хотя рана благополучно зарубцевалась, он был направлен сторожким полковым эскулапом долечиваться в родные пенаты. Проведя в имении отца не более недели и все же успев ужасно захандрить, князь списался с недавно вышедшим в отставку товарищем своим и поехал на побережье. По недосмотру или, скорее, по злой прихоти Рока, он поселился в том самом семейном пансионе, где выпал жребий остановиться и красавице-иностранке.

Я не берусь описывать все перипетии их недолгого романа: вспыхнувшее молнией в первый же вечер слепящей яркости чувство; часы, нет, мгновения блаженства, скупо отмеренные им в трех сорвавшимися звездами промелькнувших сутках; скоротечное безумие проводов, последовавшее сразу за получением Сh. послания от супруга — со строгим наказом явиться пред затухающие очи богатенькой графовой тетушки. Дабы достойно запечатлеть эти гомеровские страсти и страдания, потребовалость бы перо не менее острое, чем у господина Дюма или Вальтера-шотландца. Я же попытаюсь — насколько сие в силах скромного провинциального любителя словесности — изложить в немудреных новеллах приключившиеся вслед за отъездом графини чудесные и поучительные события.

### Зеркала

Десятки раз проходили они мимо этого старинного трюмо. Поистине поглощенные друг другом, князь и графиня не замечали, что перед ними — не совсем обычные зеркала. Те же при их приближении начинали беззвучно, но очень тревожно петь. О чем? О, эти волшебные творения венецианских мастеров достаточно пожили на свете, чтобы затвердить как «Отче наш» непреложную древнюю истину: счастье — мираж. И нет ему места в физическом мире, и не может быть. Благоволящие влюбленным, зеркала хотели песней своей предупредить их загодя о грядущих испытаниях.

Проходили дни. И однажды утром зеркала узрели, что князь и графиня в одночасье стали другими. Они были необычно грустны. «Свершилось!» — с сожалением, но привычно констатировало трюмо.

— Неужели я уеду сегодня! — говорила графиня и вздыхала.

— Неужели ты уедешь сегодня! — говорил князь и вздыхал.

Тут зеркалам — этим закаленным бойцам — нестерпимо захотелось плакать. Но князь и графиня не плакали. И зеркалам неоткуда было взять слезы. Вот тогда они впервые пожалели, что не могут сами по себе заплакать, а просто наделены способностью отражать чужие слезы.

Потом князь печально улыбнулся и сказал:

— Неплохо бы сфотографироваться на память…

И они подошли, обнявшись, к трюмо и простояли возле него несколько дольше обычного. Зеркала поняли просьбу князя и постарались до мельчайших черточек запомнить облик графини.

…После того раза несчастных влюбленных уже не видели вместе. Мимо зеркал торопливо проходил лишь одинокий и грустный князь, которому совсем не хотелось в них смотреться. Время шло. Князь осунулся и стал похож на юного старца. Забеспокоившееся трюмо на пятый день шепотом окликнуло его: «Смотри, вот твоя любимая!»

Князь недоверчиво поднял голову. Невыразимо прекрасная в своей скорби, в двух шагах от него стояла графиня.

— Это ты, жизнь моя! — только и вскричал князь, бросившись вперед. Вместе со звоном бьющегося стекла графиня исчезла.

Перед пустой рамой стоял окровавленный князь и проклинал зеркала.

А те, счастливые, тихо отходили в свой зеркальный рай, унося с собой частички графини…

### Мертвая птица

Он искал на мокром песке следы ее маленьких туфель. Прошел всего день после их разлуки, и князь еще надеялся, что сможет среди сотен отпечатков грубых подошв вдруг наткнуться на изящные оттиски ее крохотных каблучков.

Шел он так очень долго. Ему уже везде мерещились следы туфелек графини. Князь чувствовал, что скоро упадет без сил. Он брел почти вслепую, когда сквозь пелену в глазах едва разглядел распластавшуюся на камнях чайку.

— Ах, это ты, князь! — простонала птица. — Я так рада, что вижу перед смертью счастливого человека…

Умирающей чайке князь казался таким же веселым разгильдяем, что и вечно беззаботное море.

— Милый, добрый и глупый князь! — продолжала чайка. — Ты был здесь вчера со своей любимой и смотрел, как я носилась над морем. Восхищаясь стремительным полетом, вы не могли знать, что видите прощальные взмахи моих крыльев. Не ведали вы и того, что мои песни — не песни веселья, а крики отчаяния… Как радостно было вам вдвоем! Но, обреченная на смерть, я не завидовала вашему счастью. Нет! Я желала ей одного — Бесконечности!..

Что за горе терзало мою грудь? Вчера утром навсегда покинул эти гордые просторы мой любимый. Он раньше меня упал на камни. Я же должна была еще летать, грустить и петь. Таков мудрый закон Природы: живые обязаны печалиться о мертвых. А значит это, что они должны — жить. Кто сколько сможет.

И вот я умираю… Я радуюсь, что скоро буду там, где ждет меня мой любимый. Я безмерно горжусь тем, что смогла прожить без него лишь один день. Видишь, как я любила его?

И ты люби так, князь!..

Чайка закрыла глаза и затихла. Осторожно ступая, князь отошел от мертвой птицы. Он очень хотел сказать чайке, что тоже сегодня несчастлив. Но не решился осквернить ложью ЛЮБОВЬ. Ведь он был жив. И жива была графиня…

* * *

Спустя три месяца полубезумный князь разыскал Сh. в женском монастыре под Прагой. Говорят, когда в ее сердце вонзался клинок дамасского кинжала, графиня счастливо улыбалась…

### СТАРИК

Милостивые государи мои, а многие из вас живут в мире сем бренном СВОЕЙ жизнью? Не задумывались? Так послушайте же тогда еще одну байку старого бумагомарателя, заклятого врага гусиного племени…

* * *

Он, привычно сквернословя (без всякой, впрочем, озлобленности), подошел к наглухо зашторенному окну, чуть приоткрыл занавеску и бросил сторожкий взгляд на улицу. Двор кипел своей обычной утренней жизнью: важно вышагивал откормленный полковничий кот, очень похожий на своего хозяина; чинно восседая на скамейке у ворот, переругивались две кухарки-кумушки; задорно смеясь и балагуря, чего-то выделывал с громадных размеров тесаком на своем переносном станке Васька-точильщик; спешил на службу хмурый, прилежно застегнутый на все пуговицы вицмундиров, чиновный люд.

Значит, в очередной раз в Большом, Наружном мире ничего не изменилось. Значит, предстояло вновь — в миллионный раз! — выполнять свои тягомотные, обрыдлые, рутинные обязанности, именуемые жизнью. Старик глубоко, о-очень глубоко вздохнул, прошаркал обратно в спальню и, раскрыв обе створки окна, впустил в комнату упругие потоки свежего воздуха, густо намешанного на так и пышущем жаром желтке веселого солнца. Какое чудо — жизнь! Э-эх!

Старик криво ухмыльнулся своему отражению в зеркале туалетного столика, показал ему язык, а затем, для придания якобы солидности и веса своей ребячливой выходке (он был в этом почему-то абсолютно уверен!), показал двойнику своему мастерски скрученную фигу. И сразу же довольно захихикав, явно удовлетворенный совершенной мелкой пакостью, он уже более легкой походкой проследовал в ванную комнату. Где и пропал на добрые четверть часа.

Проведенное там время старик, надо отдать ему должное, использовал не даром: моложавый, если не сказать, спортивного вида, сухощавый пожилой человек покинул пределы комнаты для омовений и направился прямиком на кухню. Здесь он не спеша съел тарелочку овсяной каши, кусок рыбного пирога, запил все это, тоже не обжигаясь, с толком, чашкой крепчайшего кофе.

Подкрепившийся, с выступившим на впалых щеках румянцем, теперь он походил в своем атласном халате на потомственного английского аристократа. Куда только девались его брюзгливость, хандра, предрассветная шаткая походка не успевшего опохмелиться бродяжки?! Признать в этом уверенном в себе, прямо-таки переполненном жизненной энергией человеке того — утреннего — не взялся бы, пожалуй, и сам прославленный друг не менее знаменитого доктора Ватсона.

Но главное — улыбка. Улыбка баловня судьбы, победителя всех мыслимых и немыслимых в мире подлунном турниров, покорителя всех дамских сердец играла (нет, какое, к дьяволу, играла!), сияла, блистала, осмелюсь даже сказать, била какой-то неведомой науке субстанцией из каждой поринки этого гладко выбритого лица. Последний нищий с ночлежки с восторгом бы протянул обладателю этой улыбки свой заветный, припрятанный что ни на есть черный день, пятачок. Вот какая это была улыбка! Играли при ней все мышцы его лица, и это была виртуознейшая игра на редкость слаженно выступающего оркестра; странный мягкий свет рождался вдруг в глубинах его глаз и, казалось, пронизывал насквозь мозг ваш, превратившись в пучок добрейших в мире лучей; жестковатые от природы черты лица мгновенно обретали удивительную плавность, мягкость очертаний — такими бывают лишь розовые щечки улыбающихся во сне младенцев.

Пританцовывающей походкой кабальеро, только что получившего от возлюбленной благоухающую жасмином записку-признание, наш герой подошел к громадному, почти на всю стену, шкапу. Он выбрал на выход строгого покроя гражданский костюм (его высокое положение позволяло ему иногда избегать облачения в расшитый золотом и не самый удобный для ношения мундир), галстух старомодно-изящного фасона прикрыл дрябнущую кожу шеи; перчатки он выбрал, естественно (день обещал быть жарким), из тончайшего и весьма дорогого материала; его цилиндр — настоящий шедевр неведомого французского мастера — небрежно прикрыл слегка начинающую лысеть голову…

Старик улыбнулся своему отражению в зеркале, отчего будто вся громадная зала ослепилась на мгновение вспышкой магния, и покинул пределы своей квартиры. При виде его, спускающегося с лестницы, обезображенное шрамами лицо инвалида-швейцара озарилось приветливой улыбкой: он искренне, по-мужски — словно бравый солдат боевого генерала — любил этого человека. И господин не обманул его надежд — запросто, как равный с равным, обменялся с ним крепким рукопожатием, расспросил подробно о здоровье прихварывающей супруги ветерана и предложил направить к ней для осмотра пользующего его самого доктора.

Когда он проходил мимо ссорившихся кумушек, приветливо с ними поздоровавшись первым, женщины разом пристыженно примолкли и далее уже общались меж собой что ни на есть мирным тоном… Затем старику каким-то сверхъестественным способом удалось прекратить в самом начале зарождавшуюся у трактира пьяную и жестокую драку. Пятеро-шестеро молодцев-приказчиков и столько же примерно мастеровых уже подступали друг к дружке, сжимая в руках колья да свинцовые зубодробительные кастеты. Не вмешайся наш герой вовремя, и дело бы наверняка не ограничилось свистком городового с приводом всей честной компании в ближайший полицейский околоток. Уж слишком зверски были настроены бойцы: не один череп был бы проломлен в тот день, не одна рука али нога была бы сломана-изувечена.

Придя на службу, старик успел решить за день такую уйму всяческих вопросов, что к вечеру сам диву давался: нет, не тяжела ему еще шапка его Мономахова!

Ужинал он в ресторане, совершенно очаровав остротами-экспромтами не только дам и кавалеров со своего столика, но и всех близрасположенных.

* * *

И вечером, укладываясь в постель, он с чувством помолился Всевышнему, поблагодарил его за прожитый день и подумал про себя: «Да, вот это я и есть — настоящий. Это — моя суть. Я счастливейший в мире человек!»

Но мерзкий и мелкий червь сомнения все же точил его душу. Спал он очень неспокойно.

* * *

Это был человек, всю жизнь проживший в ожидании себя — настоящего — справедливого, умного, сильного. Он верил, что в один прекрасный день начнет творить Добро не принуждая себя, а по зову сердца.

* * *

… Судьба жестоко обманула его. Умирал он в страшных мучениях, беспрестанно богохульствуя. Ведь по предначертанию свыше он был законченным негодяем.

### СТРАННОВАТЫЙ СЛУЧАЙ

…Рассказа все не получалось, покуда вдруг Он не пришел сам. Рассказ. Он был немного под хмельком и хитро улыбался. Впрочем, на то Он и Рассказ, чтобы хоть чем-то отличаться от нас — простых смертных… Он по-хозяйски устроился в любимом моем кресле и поинтересовался с ходу:

— Что, не пишется?

— Да как сказать, — я почесал упорно не лысеющий затылок и решил признаться: — Честно говоря, не очень-то…

— Ну, так слушай!

И пошло, и понеслось, и поскакало! Кабинет мой превратился в черт те знает что: гусары, плачущий монах, почему-то слепая собака с поводырем, карусели, много ярких каруселей, какие-то подводные тени, и тут же ночной Париж. С высоты птичьего полета…

Я сказал, нет, взмолился:

— Хватит!

И тут же Он исчез — этот Рассказ. Испарился. Как сон, который не очень-то хочется вспоминать. Странно… Я еще подумал: уж больно шустро сделал ноги этот Рассказ — знать, побежал опохмеляться. Или что они там делают?..

С Рассказом исчезли и все навеянные им видения. Почти все. Лишь гусар один, зацепившись шпорою за угол трюмо (это уже — вне стен кабинета, в прихожей), вдохновенно декламировал ругательства. Ругательства были, кстати, весьма симпатичные.

— Господин гусар, — обратился я к замешкавшемуся гостю церемонно. — Соблаговолите принять помощь от хозяина сих апартаментов…

Я подхватил его под белы ручки и увел к себе в кабинет. Знал уже, что Он — часть Рассказа, возможно, наиглавнейшая. Так что с ним надо было обходиться крайне осторожно. Упорхнет ведь, сволочь, при первом же моменте удобном исчезнет. Ищи его потом… Они — не мы: стопарем да приятельской беседой вряд их заманишь.

Но пока Он был у меня в руках.

— И много народу порубали? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Да, устал… — просто сказал он.

— Наверное, — поддержал я беседу. — Угощайтесь…

Это я уже наливал ему первую. Осмелел, увидев его в высшей степени осомлелость.

Он махом опрокинул в себя предложенную рюмку, огладил усы и тут же насторожился:

— А ты?

За нами не заржавело. Лишь бы, гад, не исчез…

— Да, — повторил Он. — Устал…

И посмотрел на меня. Глаза были точно усталые. С поволокой,

— Может, соизволите отдохнуть? Самую малость… — я показал на диван.

— С удовольствием бы, но… не могу. Не обессудьте! — Он прищелкнул каблуками. Смягчился. — Вас-то как величают, господин литератор?

— Иван я, Иванов сын, — ответствовал. А про себя думал: «Сбежит, вон как каблучищами щелкает. Поди, прощается!»

И вдруг (откуда голос взялся?!) гаркнул:

— Линейным — занять места! Гусару — малый ход!

Он воззрился на меня теми же — нечеловечески усталыми — глазами. Но, с уважением уже в голосе, произнес:

— Итак, сударь, вы не намерены нас отпускать?

— А дулю не хотите?! — я наглел на глазах. Я понял, как надо обращаться с этой братией. — Еще по одной?

— Диавол пусть на костях твоих попляшет. Наливай!

Приветливые были слова, ничего не скажешь. Но — налил. Выпили.

— Тяжело писать-то? — осведомился, зевая, рубака, — Да уж, не шашкой махать, — сказал я. Потом, из деликатности, уточнить решил: — Или чем вы там махаетесь? Палашами?..

— Не суть важно… Ты, главное, пиши.

— О чем писать? О вас, что ли!

— А для чего я ТУТ сижу? Небось, не рюмок ради твоих… — Процедил сквозь зубы: — Оставили… В заложниках… Свиньи…

И стал хвататься за ножны шашки. Или что там у него было…

Пантерой к нему метнулся. Откуда только прыть взялась?

— Ты, это самое, не рыпайся! Я — при деле, и ты — вроде бы…

Успокоился он на удивление быстро. Даже, кажется, не заметил, что я на «ты» перешел.

— Ты, говоришь, в отставке? Отставной поручик?

— Литератор я… А в поручиках тоже походить довелось. Не слыхом, так что, ведаю про вашего брата…

Потом долго молчали. И пили. Кто — сколько сможет…

— Ну что, написал? — неожиданно спросил Он.

— Нет, — промямлил я. Он снова надо мной довлел, скотина. И чувствовал это.

— Вот же перо твое — хватай, пиши. Что было, про то и пиши, поручик…

Вульгарно Его милость изволила выражаться. Слишком вульгарно для гусара. Я опять сказал:

— Дулю не хочешь?

— Нет, — сказал Он. — А рассказ тобой написан, вижу…

— Ага, съели уже! — съязвил я. Был зол, как сотня пьяных мужиков. И мне уже хотелось — слово благородное! — выставить из квартиры этого нахала. Пусть и усталого, изможденного. — А не пошел бы ты к…

— Уже лечу! — Он церемонно подал руку. — Значит, все?

Надежда трепетала в Его голосе. И я, смеясь, сказал:

— Все, все, господин Рассказ…

* * *

И Рассказ вылетел в форточку. Прозрачный, как слеза младенца. Немудрено: я ведь выжал из него ВСЕ. Ко времени поспешного бегства он представлял собой сущего ангела с крылышками…

Будет впредь знать, как залетать на огонек к бодрствующим в ночи литераторам!

### ЧЕСТЬ И ДОБЛЕСТЬ

Не знаете вы, друзья мои, что это такое, когда честь и доблесть проверяют на подлинность. Будто монету, вызывающую сомнение. И сохрани вас Господь от встречи с подобной пакостью когда-либо…

* * *

Это была странная команда…

Все знали, что подчиняется она лично генералу, командующему фронтом. И то ли по этой причине, то ли по причине желчного характера своего капрала, солдаты показывали прямо-таки образцы служебного рвения. Правда, то, чем они занимались со столь похвальным усердием, трудно было бы вразумительно объяснить параграфом Устава. Вернее, невозможно, поскольку нет пункта такого ни в одном известном цивилизованному миру воинском уложении.

Между тем гарнизон крепости стоял на плацу под колючим ветром и, как водится, проклинал тыловых крыс во главе с их обожаемым генералом-маразматиком. Солдат — существо терпеливое, самим Небом предназначенное, коли понадобится, без больших раздумий положить живот свой на алтарь Отечества. Но то, когда проявление геройства диктуется необходимостью, когда возникает крайняя нужда в его самопожертвовании. А тут…

Завтра им принимать бой, неприятель всего в одном переходе от крепости. Выспаться бы перед сражением, не торопясь посидеть за чарочкой с друзьями, на коечке родной полежать-подумать о близких (может, последний раз на свете этом), оружием всерьез заняться — мало ли чего могло подпортиться за недели мирной жизни.

Солнце клонилось к закату. Ветер не утихал. На исходе второго часа стояния майор — матерый вояка с обезображенным сабельным ударом ликом — выматерился вслух и направился к казарме. Оказалось, вовремя. К нему уже шел навстречу, печатая шаг, бравый капрал. Он четко, по всей форме доложил коменданту крепости: задание вышестоящего командования выполнено. Не имевший никакого представления о сути двухчасового занятия спецкоманды, майор тем не менее с важным видом выслушал доклад и отпустил капрала.

Порученцы генерала тут же вскочили на отдохнувших коней и понеслись прочь от форта. Туда, откуда противник вряд ли мог появиться при всем желании — к зубчатым стенам едва различимой вдали громады неприступной цитадели. Подступы к коей и долженствовало оборонять небольшому гарнизону описываемой нами крепостцы. Боевая задача, поставленная перед малочисленным, но отлично вооруженным и многократно отличившимся в предыдущих стычках отрядом, была простой и ясной: принять на себя первый, самый сильный натиск неприятеля, измотать затяжным оборонительным сражением, сбить с него наступательную спесь. И продержаться любой ценой, не сдавая крепости врагу, до подхода основных сил.

Вечером, когда уже заступали на караул усиленные ночные дозоры, прискакал вестовой с пакетом от генерала. По мере чтения циркуляра и без того страшноватое лицо майора превратилось постепенно в безобразно-жуткую маску. Он вытер со лба выступивший пот, глянул на оробевшего солдата, словно пронзил насквозь пылающими гневом глазами, и отчеканил: «Доложите генералу, что приказ будет выполнен!»

Козырнув чисто механически, вестовой так же — без участия в процессе мозговых клеток — гаркнул заученно «Слушаюсь!» и выбежал из комендатуры. Лишь очутившись в седле, он перевел дух и перекрестился. Когда исчезли в сгущающихся сумерках очертания башенок форта, подумал: «Приказ, видать, и впрямь людоедский. Только дьяволу-то недорубленному что, ребят жалко… Господину майору — лишний крест на грудь, солдатам — последний крест на могиле братской. Э-эх!» Вестовой пришпорил коня, устыдившись внезапно вынырнувшей из глубин сознания подленькой мысли: как все же хорошо, что это не ЕМУ выпало встречать завтрашнюю кровавую зарю на стенах обреченной крепости.

* * *

Смысл приказа был именно таков: держаться до последнего солдата, покуда не подоспеет помощь. Но страшна была не эта, привычная для восприятия военного человека, формулировка, а изложенная сухим штабным языком поправка, касающаяся ранее утвержденных сроков контрнаступления. Вместо предполагавшихся трех (максимум — четырех) дней гарнизону форта предстояло выдержать недельную осаду. Все скрупулезно сделанные майором расчеты летели к черту: по примерному расходованию боеприпасов, по ожидаемым потерям среди личного состава, по состоянию, наконец, укреплений, что будут подвергаться интенсивному артиллерийскому обстрелу…

Срочно вызвав офицеров, комендант в двух словах ознакомил их с содержанием новой диспозиции. В угрюмом молчании выслушали отцы-командиры слова начальника своего, доложили без всякого предбоевого подъема о степени готовности подчиненных им подразделений и, охваченные мрачными предчувствиями, разошлись по занимаемым квартирам. Оставшись в одиночестве, майор откупорил бутылку шампанского, закурил сигару, удобно расположился в кресле у камина. Ему оставалось только ждать.

Тем временем нижние чины, нещадно ругаясь, собирали разбросанные по всей казарме вещи. Непонятного назначения генералова команда потрудилась, как выяснилось, на славу. Многие солдаты недосчитались в тот день приготовленных для отправки домой подарков — красивых шалей из тонкорунной местной шерсти. Но что загадочнее всего, был нанесен ощутимый урон и общегарнизонному имуществу. Притом таких масштабов, что старик-интендант даже с горя напился, не позабыв, однако, написать подробнейший рапорт с перечислением убытков.

* * *

Гарнизон с честью выдержал недельную осаду. Мужество невиданное солдат, беззаветная отвага офицеров, филигранное искусство организации боя, присущее коменданту крепости, решили исход сражения. Свежие части (при подходе которых враг благоразумно убрался) вступали в наполовину уничтоженную крепость в благоговейной тишине. Их встречали тени людей — окровавленные, в изорванных мундирах, еле держащиеся на ногах. В очах их еще не погас огонь битвы, отчего все они казались полусумасшедшими. Тут не было целых и невредимых: кто не погиб, тот был исколот штыками, изранен пулями и шрапнелью.

Генерал с майором сидели на обломках рухнувшей стены комендатуры. Командующий разглагольствовал о доблести солдат, воинской славе и вдруг, лукаво усмехнувшись, сказал:

— Согласитесь, майор, что упорство защитников вашего форта объясняется довольно примитивно — оно достигнуто, я уверен, благодаря одной нехитрой моей уловке…

— Какой же? — устало осведомился майор.

— Моя спецкоманда изъяла у вас всю имевшуюся в наличии белую материю. У всех без исключения. Тем самым лишив вас возможности сдаться или хотя бы заключить на время перемирие!

Генерал победоносно взглянул на майора. Вперив в командующего взор, в котором читалось неописуемое презрение, комендант выдернул из-за обшлага рукава громадных размеров белоснежный платок и звучно высморкался.

* * *

Ранним утром, после бессонной ночи, генерал застрелился. Последним своим приказом он произвел майора в полковники и распустил личную горе-команду. Он был боевым генералом, несмотря на старческий маразм…

### БАРОН И ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ

Государи мои милостивые, вот вам и обещанная старым хрычом баечка на ночь… Не поручусь, что так все и было в жизни действительной, посему назову лучше эпизод сей — сказочкой. А мораль ее такова: случается, человек ведет себя аки доподлинный пещерный лев, но копнешь поглубже — ан нет, что-нибудь да и сохранилось в нем от совершеннейшего, конечного продукта Природы, венца Ея.

* * *

Николь направлялась к замку в некотором смятении чувств, что, впрочем, легко объяснялось: ее затребовал к себе молодой господин. Сказать нежданно-негаданно, значит, согрешить против истины. Девушка и ждала, и очень боялась этого часа. Хотя, коли призадуматься, не она — первая, и не она — последняя. Не зря мать напутствовала утром: «На небе — Господь, на земле — барон. Сделай все как положено, доченька, не гневи господина. Он у нас все же не самый худший…».

Добрый-то он, может статься, и добрый. Вольготно живется под бароновой щедрой дланью его крестьянам. Сытно едят, от работы тяжкой не дохнут, многие даже вместо привычной соломы черепицей домишки свои покрыли. Что еще надо пахарю-труженику? В соседних уездах не все дворянские усадьбы так процветают, как зажиточные хозяйства из бароновых деревень.

Вон и старики Николь разве плохо живут? Или родители ее суженого? Такую свадьбу отгрохали — надолго вся округа запомнит. Сколько гостей, сколько разных вкусностей, и, главное, сколько городских нарядов в подарок! Николь не смогла сдержать радостной улыбки и тут же, зардевшись от смущения, украдкой взглянула на спутника. Сопровождавший ее к господину пожилой усач в помятых доспехах, разомлев на солнце, еле-еле держался в седле. Вояке было явно не до девичьих думок, лишь бы доставить до замка в целости-сохранности доверенный его заботам драгоценный «товар».

Убедившись, что спокойно может предаваться своим мыслям, Николь умерила шаги и стала думать о том, как прекрасно заживут они с Жаном. У них будут просторный дом; добротная утварь, сработанная на заказ хромым Франсуа; загон, забитый мычащей да блеющей скотиной и, в довершение всего, семеро малышей: три примерных девочки и четыре славных сорванца. Мать с отцом, конечно же, не нарадуются их счастью и потом — многие годы спустя — уйдут на Господний суд умиротворенные и гордые.

Николь захотелось петь. И она тихонечко (дабы не потревожить, упаси Боже, дремоту свирепого стража!) стала мурлыкать под нос один веселый мотивчик. Песенку эту девица услыхала на свадьбе из уст подвыпившего молодца-скорняка, дальнего их родственника, десятый год уже, как только получил вольную от барона, перебравшегося с семейством в город… Мотивчик был легкий, запоминающийся, а вот слова — слишком уж игривые, вряд ли подобает напевать их замужней порядочной женщине. Но ведь и Николь топает к замку не Всевышнему молиться, не свечечку ставить во славу Господа в тамошней часовенке!

Так и добрались благополучно до грозной обители де Гере. Одна — забавляясь всю дорогу неприличной городской песенкой, другой — мирно продремав на крупе такого же, как и хозяин его, полусонного коня. Правда, при первых звуках рожка, объявившего о подходе к замку законной бароновой услады, старый солдат встрепенулся, напомнив Николь вспугнутую в кустах ягодницами дуреху-куропатку. Сходство получилось столь разительным, что девица так и прыснула со смеху. Спутник ее не обиделся. Лихо подкручивая усы, он подмигнул Николь: «Вишь, как встречают! Словно королеву».

Проскрежетав цепями, на ров опустился подъемный мост. Раскрылись, будто сами по себе, створы дубовых ворот, невидимый механизм бесшумно поднял решетку.

Проходи, Николь, да не забудь оставить в бароновых покоях свое главное девичье достояние, честь свою…

* * *

Николь сладострастно извивалась под грузно-мускулистым господским телом, то и дело постанывала ко времени томным голоском и ощущала в душе своей лишь покой и блаженство. Да и как она могла обвинить себя в черном грехе прелюбодеяния, если из-за предусмотрительно распахнутых ставен бароновой спальни до слуха девицы доносились озабоченное кряхтение ее новоиспеченного мужа и полные непритворной боли вскрики красавицы-баронессы. Николь мысленно улыбалась, представляя себе покрытую золотистым шелком громадную кровать, раскинувшуюся на ней беспомощно изящную фигурку и рядом с этим поистине божественным созданием — навечно пропахшего потом и навозом своего возлюбленного увальня Жана…

Нет, что бы ни утверждали злые языки, справедливый у них господин! И Николь постарается достойно отблагодарить его за принесенную жертву. Как это делали до нее с удовольствием десятки невест-крестьянок.

* * *

… Над камином в замковом зале висел старинный щит. Прямо под гербом начертаны были на нем загадочные слова: «Забирая — отдаю!» И нет ничего удивительного в том, что каждый из баронов де Гере понимал родовой девиз по-своему.

### ДЕНЬ

Милостивые государи мои, насколько правдива или нежизненна история сия, судить вам. Я же, натянув на себя невозмутимую личину древнего рапсода, начинаю свой рассказ.

* * *

Казалось ему, день этот ничего не стоило профукать. Ну, день— подумаешь, велика важность! Хотя из собственной, что говорится, из жизни — но день ведь всего… Если бы, скажем, месяц там, или два, он бы еще хоть на чуток (но не более, чем на минуту!) задумался.

А что стоил день для него — двадцатидвухлетнего повесы! Так, мелочь, отданная на чай человеку в трактире. И не особенно-то стоящая мелочь — грош, пятак… Ну, доживет он до семидесяти лет, станет дряхлым, немощным старцем (уж он-то точно знал, как будет выглядеть в те годы с его образом жизни!) — и на кой черт сдался ему тогда один-единственный день, последняя песчинка на неумолимых часах жизни?!

Трусом он никогда не был, и знал, что достойно встретит свою кончину. Как мужчина, как дворянин, в конце концов. И вряд ли будет через полвека сожалеть о несчастном одном-единственном дне, подаренном некогда Неизвестно Кому. Нет, впрочем, здесь он лукавит! Он не дарил этот день — он его продал. И вроде бы «за вполне приличную цену» (как любит говаривать скряга-ростовщик, живущий этажом ниже).

Кстати, в ростовщике этом, в этом медоголосом бандите с большой дороги, и была, фигурально выражаясь, зарыта собака. Тут надобно объявить читателю, что даже при случайном взгляде, мимолетно брошенном на это одноглазое отродье Ада, скривило-скрючило бы от ужаса и омерзения самого покойного капитана Флинта. А последний, как известно, отличался весьма стойким характером и мужественной душой.

Но вернемся к своим баранам. (К слову сказать, подпоручик Р. с его несколько экстравагантно взбитыми — другого слова не нахожу! — власами и впрямь походил на молодого барашка). Наш герой был безнадежно влюблен. И подобно всем амуровым жертвам с античных времен, он к моменту повествования сего искал себе подвигов, дабы снискать славными деяниями благорасположение своей дамы сердца.

Увы! Рыцарские ристалища, то бишь заурядные дуэли с сослуживцами близ постоянно окутанного таинственным туманом векового дуба (излюбленное место для выяснения отношений между соперниками) не принесли ему не то что лавров победителя, а едва не окончились для Р. печальнейшим образом. Оба раза он был ранен, и ранен серьезно… Тогда он попросту решил самолично свести счеты с жизнью, во исполнение коей миссии написал несколько писем, сходил напоследок в самый дорогой публичный дом городка, затем — по доброй русской традиции — в баньку и лишь после всего этого, напившись до бесчувствия ямайского рому, приставил к виску дуло служебного револьвера.

Дело снова завершилось конфузом. Подпоручик отделался легкой контузией, зато ему было бесповоротно отказано в занимаемой им доселе квартире. Поступок офицерика страшно обидел и привел просто «в узас» немку из Лотарингии — хозяйку двухэтажного каменного клоповника…

И в кого же, спросит любопытный читатель, был влюблен наш незадачливый Дон-Гуан? Разумеется, в порождение одноглазого чудища, этого Киклопа с кем-то весьма и весьма, оговоримся сразу, предусмотрительно выбитым многие годы назад оком. Хотя… Хотя честное перо не испорченного столичными нравами провинциального литератора с превеликим трудом выводит слово «порождение» по отношению к ней — к первой красавице нашего городка, к тому же умной, как сама Василиса Премудрая, доброй и кроткой, что твой ангел во плоти.

Отвечало ли взаимностью на чувства влюбленного юноши местное диво — судить не берусь. Вернее, не берусь судить до одного определенного дня, после коего разразился такой скандально-бурный роман, что старый бродяга и душегуб, этот натуральный Киклоп, два дня валялся в ногах нашего героя и умолял его взять в законные супруги дщерь свою. Но я забегаю вперед, а коли по порядку…

Офицерик наш в один ничем не примечательный день с чего-то вдруг вырядился в парадный мундир, выправил отпуск у начальства на неделю цельную и пропал из N. Появился он обратно уже в сопровождении высокого прихрамывающего человека с длинными и черными, как смоль, кудрями, с орлиным взором бездонных синих глаз. Мраком веяло от спутника подпоручика, чем-то запредельно-дальним, неземным, нечеловеческим. Поселились они в одном нумере, несмотря на то, что ни первый, ни второй, видать, недостатка в средствах не испытывали — судя по тому, сколько они тратили на поистине Валтасаровы пиры, устраиваемые для дам известного поведения.

Натешив душу таким шокирующим общество образом, гуляки-приятели как-то теплым летним вечерком фланирующей походочкой направились к дому, где ростовщик занимал весь первый этаж. Остановившись прямо напротив ворот, черноволосый дружок подпоручика свистнул каким-то особым манером. И вмиг к парадному входу здания подкатила невесть откуда взявшаяся роскошная тройка буланых, запряженная в невиданной красоты карету. Но большее чудо случилось за сим событием — из дома, подобострастно согнувшись в три погибели, вышел… Киклоп и, что называется, из рук в руки — не без почтительных поклонов — передал молодому офицеру свою дочь.

Что было дальше, Вы, дорогой читатель, уже знаете, благодаря моему нетерпеливому характеру.

Добавлю только, что брак у них сложился счастливый.

Подпоручик, благодаря связям своего петербургского дядюшки, вскоре был переведен в столицу, где и сделал блестящую карьеру.

* * *

Но, к вящему неудовольствию дам, рассказ мой на этой счастливой ноте не обрывается. Увы…

Прошло 50 лет. Семидесятидвухлетний генерал Р. был смертельно болен и, по словам лечивших его профессоров, жизненных сил у него оставалось в запасе лишь на один день. Но все домочадцы генерала, включая и его самого, верили (свято верили!) в невозможное: ведь во дворе уже шел год 1913. И к ним уже летело аэропланом известнейшее в мире светило науки с образцом новейшего эликсира — изобретенного им буквально на днях и стопроцентно гарантировавшего излечение от поразившего генерала недуга.

Продержаться день! Вот что мучило, терзало, страшило теперь генерала. Лишь тот самый ДЕНЬ, который он так бездумно продал полстолетия назад загадочному НЕКТО…

Прошло еще несколько томительных часов. Потных, бредовых, убивающих.

И вот — телефонный звонок. Аэроплан профессора благополучно приземлился на летном поле. Герр ученый прекрасно понимает, что дорога каждая минута и уже нанял авто.

Истекал последний час, отпущенный генералу на ЖИЗНЬ. Он прохрипел свой, возможно последний, приказ: никому, кроме немца-профессора, дверей не открывать.

Внизу — гудок авто. Горничная выглянула в окно: да, это герр профессор собственной персоной.

Все сгрудились у дверей — ждали звонка.

Прошли полторы ужасных минуты. Ровно столько должен подниматься до их седьмого этажа лифт.

Звонок. Бросились открывать двери с ликующими возгласами. Генерал слабо улыбнулся: он победил!

* * *

В дверях стояла Смерть.

В отличие от застрявшего в лифте профессора, ей не нужно было прибегать к услугам этого новомодного технического приспособления…

### О СЛАВНОМ КАМЕННОМ ВОИНЕ…

Сказочку, сказочку им подавай! Как же… Я что, Андерсен или братья Гримм, чтобы вот так вот запросто взять и с ходу выдать нечто вразумительное. Не забывайте, к тому же, милые барышни, сказка вам не беллетристика — тут поучение, какое-никакое, но завсегда должно иметь место. А вы, ведомо мне, ох как не любите, когда в сторонушку ума-разума пытаются направить легкомысленные головки ваши!

Да раз назвались груздями, неча на дедушку пенять…

* * *

… Третий час гуляли по берегу моря.

— Ой, какой странный камушек! — воскликнула вдруг девушка, нагибаясь. Присела. — Смотри, это ведь самый настоящий воин!

Затем, с сожалением ненарочитым, вздохнула:

— Только без головы. Какой-то негодяй оторвал ее у бедняги…

— Да вот же она, рядышком полеживает! — весело сказал молодой человек, подбирая с песка камень необычной формы, страшноватый, похожий очертаниями на крохотный человеческий череп.

— Точно, его! — обрадовалась девушка. Тут же как-то очень ловко приладила находку друга к своему камешку.

И впрямь, получился славный воин. О двух ногах, о двух руках, с головой (хоть и жутковато выглядящей, но вполне вписывающейся в образ иссушенного веками битв бойца-ветерана). Что-то вроде Кощея Бессмертного наоборот. Эх, не хватало ему оружия! Достойного. И это бросалось в глаза.

— Я мигом, — сказал парень и побежал к бамбуковым зарослям.

Не успела девушка пропеть и половину жалостливой песенки о расстающихся любящих сердцах, как молодой человек уже вернулся. Запыхавшийся, но довольный, он вручил воину миниатюрную пику, верхний кончик которой был весьма умело заточен. Невероятно! Юноше на мгновение показалось, что каменный человек поблагодарил его коротеньким кивком головы и даже заговорщицки подмигнул.

«Что за чудовищная нелепость! Я не пьян и нахожусь в полном сознании. Не сплю же я, в конце концов!» — Он незаметно от девушки больно ущипнул запястье. Какой, к дьяволу, сон! Явь, явнее не бывает…

А в это время девушка, напустив на милое личико выражение строгой серьезности, наставляла воина:

— Мы с другом дали тебе новую жизнь. Доверили оружие. И теперь отвечаем пред Всевышним за все, что ты будешь творить в грядущем. Надеюсь, нам не придется краснеть за тебя, а, богатырь? Отвечай!

Но каменный воин молчал. И она не выдержала, рассмеялась звонко-звонко (посрамленные чайки враз притихли), чмокнула человечка-булыжника прямо в середину уродливо выпирающего лба и, вскочив, побежала по мокрому песку в сторону поселка:

— Э-эй, догоняй, олух царя небесного!

Весь погрузившийся было в философические размышления, юноша встрепенулся и резво бросился вслед за девушкой.

* * *

Ночью разбушевалась непогода…

Орды злой и коварной Чибу-Чабу, считавшей себя единственной владычицей моря, стали выползать-выкарабкиваться на прибрежные камни. Привыкшие за долгие годы к безропотному повиновению, они вели себя — подобно всем удачливым завоевателям — нагло и бесцеремонно. Запуганные обитатели Побережья привычно стали подносить, складывать в кучки дары: красивейшие из камней, раковин, редкие в сих краях мелкие кусочки янтаря…

И раздался нежданно-негаданно громоподобный глас:

— Дурье трусливое! Зачем вы делаете это, чем обязаны вы старой крохоборше Чибу-Чабу?! Она, быть может, оберегает вас от врагов ненавистных, обогревает в стужу зимнюю, кормит, когда голодны?..

Обернулись все на грозный окрик, перекрывший гул ураганного ветра — и жалкие дароносы, и те, кому предназначались подношения — и узрели Каменного воина, с пикой наперевес спешившего навстречу неминуемой и безжалостной битве.

И закипело сражение! Попрятались по щелям убогие да хилые (таковых оказалось на Побережье большинство), а кто был покрепче духом и телом, пошли за Каменным воином на смертный бой. Осточертело им давно и до колик тащить все лучшее из добытого, дабы ублажить ненасытный взор дрянной старушенции по прозванию Чибу-Чабу. Да не было у них предводителя, способного собрать их в один кулак, повести за собой. «Лучше погибель почетная, чем позорное прозябание. Прав Каменный воин!» — подбадривали они себя, бросаясь на клешни и зубья супостатов лютых.

Много полегло в том бою бесстрашных защитников Побережья, еще больше пострадало войско треклятой Чибу-Чабу, с рассветом еле унесшее ноги-щупальца в свои подводные логова. Вряд ли посмеют они теперь высунуть свои поганые рожи из морской пучины. Разве что поглядеть-полюбопытствовать издали, стоит ли еще на страже Каменный воин.

* * *

Раннее-раннее утро.

Утро их последней совместной прогулки.

Сегодня вечером им предстояло расстаться…

Юноша уезжал в цветущую Италию — завершать обучение. Ему пророчили как художнику блестящую будущность. Девушка отправлялась обратно в слякоть и туман осеннего Петербурга, в дом родительский.

Слезы все были выплаканы, слова — сказаны, ощущались лишь унылая пустота в душах да горечь горчайшая в горячих молодых сердцах…

И тут они увидели Каменного воина. Он стоял, тяжело опираясь на пику. Помятый изрядно, измотанный бессонными ночами и тревогой за судьбу Побережья, но — с гордо поднятой головой.

— Гляди, милый, вот наш славный воин… — она нежно погладила покрытое шрамами лицо каменного человека.

— Похоже, он выдержал нелегкий бой. И победил, — сказал юноша.

Девушка и молодой человек, словно заранее сговорившись, одновременно посмотрели в глаза друг другу. И увидели в них беспредельную Любовь.

— Год разлуки — это же так мало, — убежденно произнес юноша.

— Разумеется, любимый, — тихим, но твердым голосом подтвердила девушка. — И ведь мы будем переписываться.

И они ушли. Уже легкой поступью уверенных в себе людей.

* * *

Славный Каменный воин, как только удалились влюбленные на почтительное от него расстояние, уронил на грудь безмерно усталую голову: «Я смог им помочь!..»

### ПРАВДА

Ох, забавницы милые мои…

Льщу себя надеждой, что нет-нет да и зарождаются в глубинах глубин ваших прелестных головок некие серьезные вопросы. И вы мучаете, истязаете себя и своих домочадцев, честно ища на них такие же подобающего содержания ответы. Что ж, похвальное рвение. (Видите, ваш преданный и покорный слуга умудрился похвалить вас даже за просто предполагаемое, будто бы заведомо присущее вам, глубокомыслие!) И найдутся ли средь вас, голубки вы мои расчудесные, кто пытался когда-либо понять, что есть Правда?

Никто? Каюсь, так я и думал. Придется, значит, навострить вам розовые ушеньки да послушать баечку. Не в тягость, надеюсь, а в радость. И на пользу…

* * *

Так уж исстари повелось, что губерния наша отличается от прочих провинций державы Российской одной особенностью. У нас всегда почему-то водились в изобилии — как бы это поудачнее выразиться? — правдоискатели, что ли. Согласен, подобных доброхотов без труда насчитаешь великое множество во всех уголках неохватной империи, такой уж мы народ. Да и живем, чай, не в Европах благоустроенных, дабы ее — сути из сутей мироздания всего — не имелось бы причин доискиваться. Хоть днем — с фонарем, хоть ночью — ощупью. А то и с кистенем на дороге большой или окрест трактирчика какого хитрого. Тоже ведь дело.

Нет, все же наш край — необычный, с сего ракурса ежели взглянуть, с правдоискательского. В самой жалкой деревушке обязательно тянут лямку жизни пара-другая эдаких одержимых, в любом уездном центрике с полсотни уж точно их наберется, а что до главного града губернского — там на каждого мирного обывателя смело клади по два-три правдоискателя, не меньше.

Хотя, как известно, правду искать — не малину поедать. Занятие сие временами не просто тяжкое, но и прямо-таки убийственно опасное для здоровья и жизни. Случается, от нее, родимой, и бегом далеко не убежишь, и на ахал-текинце горячем за горы синие да пески раскаленные не ускачешь. Везде найдет, везде нагонит.

* * *

А веду я рассказ к тому, чтобы поведать вам житейскую историю давно уж почившего в бозе стряпчего N., человека самых строгих правил и записного правдоискателя. Был он с виду угрюм, немногословен — при им-то выбранном роде занятия! — и к сорока пяти годам по-прежнему оставался ничуть не обремененным семейными заботами холостяком-стоиком. Родился он в нашем замечательном губернском городе, вырос и учился в нем же и проживал в описываемый период в большом деревянном доме, отписанном ему состоятельном батюшкой в его еще студенческие годы.

Примыкал ли N. к нигилистам или к иной революционной братии — нам неведомо. Но взглядов он придерживался радикально передовых и не раз по причине этой вызывался на душеспасительную беседу к местному жандармскому начальнику — добрейшей души Савелию Мартыновичу Быкову. Видать, туземный блюститель имперского спокойствия обладал немалым даром убеждения, ибо даже такой решительный и мужественный человек, как господин N., воздерживался до поры до времени от пьянящего разум соблазна открыто призвать Русь к топору.

И вот к этому индивидууму однажды во сне явилась… Правда. Да-да, предмет его самых вожделенных мечтаний, бессонных ночей, неустанных поисков, составлявших весь смысл существования на белом свете нашего славного героя. Как выглядела Правда? Она и впрямь оказалась нагой, тут господа беллетристы не соврали, и при всем при том дамой что ни на есть ослепительнейшей красоты.

Только вряд ли могла красота подобного сорта вызвать чувственный интерес у мужчины. Скорее, она пугала. И пугала неземным своим сиянием до такой степени, что вызывало явственное неприятие и… омерзение. От нее исходил какой-то поистине первобытный, смертоносный хлад. И слезы ледяные лились из глаз ее прекрасно-бездонных неудержимой весенней капелью, и ломала она белоснежные морозные руки свои в печали безысходной и тоске.

— Как ни жаль мне тебя, слугу верного да ретивого, — причитала-приговаривала Правда, будто заглядывая в душу стряпчему холодными и влажными очами, — да придется нам не далее, как поутру, расстаться вовек. Потому как застрелит тебя помещик Грушевицкий, уж и ружье с вечера зарядил медвежьей картечью. Зря ты отсудил у него часть имения в пользу непутевого сынка-бастарда. Недели не пройдет, как этот обормот спустит ее в карты… — Правда примолкла, потом же совсем по-бабьи тяжко вздохнула. — Отправь к Грушевицкому верхового… Немедля отправь… Поверь мне, он порядочный человек и не жаждет твоей крови…

— Я поступил так, как того требовал мой долг служителя Фемиды и… Правды, — непреклонным тоном отвечал на увещевания гостьи отважный безумец. — И будь что будет!

Правда покачала обреченно головой, еще раз вздохнула надрывно и пропала. В тот же миг стряпчий проснулся. Он уже не сомкнул глаз до утра. И в восьмом часу был застрелен насмерть впавшим в буйное помешательство помещиком Грушевицким.

* * *

Не поверил гордый стряпчий сну вещему, Господом ему ниспосланному за труды праведные. Всю ведь жизнь свою положил сей поборник справедливости служению Правде, молился на нее, поклонялся слепо аки язычник простодушный священному идолу каменному. И надо же было такому случиться, что в самый-то ответственный момент и не поверил он ей.

Может, все же не так истово, как следовало, верил наш стряпчий в Правду, в вечную и неизбывную правоту ея?..

### МОЛОДОЙ ШАМАН, БАТЮШКА. И РАФАЭЛЬ…

Шаман был молод. Так молод, что ликом походил на юную девушку. Но поскольку глупые ветры в его голове не гуляли, внешности своей он не стеснялся. Знал, всему — свое время. Зрелость, и тем более, старость, его не минуют. Уж коли этому телу суждено обитать в Срединном мире, оно будет жить по его законам. И никуда от земной судьбы не деться. Будут и пучок седых волос на подбородке, и надрывный старческий кашель.

Шамана больше беспокоил конь. Вернее, то, что не имел он своего, им же самим объезженного-обузданного, скакуна, норов и повадки которого были бы ему известны как затверженные в отрочестве слова благословения-алгыс. Там, в запредельном, зачарованном мире, куда он будет теперь наведываться частым гостем, без резвокрылого коня пропадешь. Да и добираться в те заоблачные улусы на заезженной чужой кляче — и стыдно, и трудно. Раз на таком одре уже ездил — это когда сразу после Посвящения представляли его пред светозарные очи старца Юрюнг-Аар Тойона. Натерпелся сраму: на троих с избытком достанет! А по возвращении ведь валялся в пыли у ног наставника, превознося до небес достоинства одолженного им доходяги. Вот что значит не иметь своего коня…

А старик тогда хитро ухмыльнулся в усы и, рывком подняв пристыженного молодца, сказал: «На чужом коне далеко не уедешь, будем добывать тебе собственного скакуна… Молодому да сильному зазорно иметь под седлом дряхлую скотину. И всаднику не ладно, и коню невмочь… А дороги тебе предстоят долгие, не в пример моим. Слышишь, сынок? А я, как-никак, сорок четыре года, почитай, не слезал с седла. На любой зов откликался, легок был на подъем. И ты, предвижу, станешь таким же… Только пути твои будут поизвилистее, и оттого — длиннее. Мешать тебе будут многие в твоих странствиях, препоны ожидают тебя доселе невиданные-неслыханные. Да и сладить с пришлыми абаасы — а налетит их великое множество! — будет нелегко… И все же главный твой враг — Киристес. Запомни это, шаман! В руках русского Бога горит свет. Он заманчив, притягателен для наших простодушных сородичей. Но ты должен знать: этот холодный, далекий свет теплых стран не в силах согреть стылую душу саха. И потому он — бесполезен. И надо отвадить людей от него, не мучить их понапрасну. Наши Боги — и ближе, и роднее…

Помни, что чужой язык, с трудом, но можно выучить. Чужую одежду можно перенять и с легкостью носить, если она удобна. Но вложить в свое сердце чужой дух — это, значит, остановить его биение… И еще запомни, и следи вот за чем. Пусть люди ходят в церковь к батюшке — ты не противься этому открыто. Но сделай так, чтобы они не забывали и тебя. И тогда их души будут тянуться к тебе, а не к дому с крестом на макушке. Корни всегда сильнее крон. И пусть люди ходят в церковь и не веруют в чужого Бога. И тогда ты победишь, и тогда сам Киристес с презрением отвернется от них — двуличных, не твердых в вере…

— Бэрт сеп! — воскликнул молодой шаман, с которым, казалось, устами старика-наставника заговорила его же потаенная суть. О, это были его мысли, его мечты! И вскоре они должны превратиться — не без покровительства Верхних айыы — в заманчивую явь. Что ему — могучему, с грозным дыханием, шаману — стоит на самом деле убрать с дороги ничтожного пропойцу-батюшку? Он растопчет его, превратит в ступеньку на дерзновенном пути к сияющим вершинам. И люди не заметят исчезновения служителя чужого бога. Сделают вид, будто не заметят. Знает он своих сородичей, знает как облупленных! Наскоком втемяшить в их темные головы что-то серьезное, походя зажечь в их сердцах огонь новой веры — пустые хлопоты. Великое дело требует приложения великих усилий. Или, на худой конец, наличия времени. Ни того, ни другого у батюшки нет. Так что дни его сочтены. Это он — молодой шаман — будет отныне единственным владыкой сотен душ, первым Богочеловеком-саха. Сила и опора его — в корнях. Он — молод, но он — за старые устои жизни, за обычаи предков, за поруганную пришлыми властями древнюю Веру. Прав старик: если он сам не проворонит свою удачу, люди побегут к нему аласами. И только ли с близлежащих наслегов?..

Дюнгюр… Его горячий конь… Его огненная мощь…

Этот гулко гремящий спутник его предстоящих странствий должен быть достойным хозяина, коему Верхние божества-айыы предопределили особую судьбу. Двадцатую весну своей жизни он встретит с девятирогим бубном, равный по силе подвластных ему чар с матерым, успевшим отдохнуть-прикорнуть на трех олбохах, великим шаманом. Такой высокий чин наложили на него Верхние, такую мощь углядели в нем — в болезненном с виду юноше. Это ли не повод для гордости, не причина для веселья? Но суровы складки на челе наставника, не полыхают радостью очи молодого шамана. Рано. Не пришло еще время гульбищ.

…И было видение у старика. И, пробравшись звериными тропами в лесную чащобу, нашли они кряжистый, будто на добрую треть вбитый в землю, листвень с заветной отметиной. И щедро поили-угощали они духов-иччи, незримых хранителей сумеречной глухомани, за великими трудами и молениями провели бессонную ночь. А с первыми лучами солнца тронулись путники в обратную дорогу, и тот из них, кто был помоложе, ощущал в заплечном мешке-хаасах драгоценную тяжесть дара богов. Будет обод у нового бубна, и будет он из не ведаюшего сносу дива-дерева киил. Благослови, высокое небо!

И прошло три дня, и три ночи, и внезапно занемог старец, и велел привести к себе молодого шамана. Примчался выученик его быстрее северного ветра, опустился на колени перед постелью больного, склонил повинно голову. Ведал: страшный недуг сразил наставника не по прихоти мелких бесов, а по велению непокорных воле двуногого Верхних айыы.

И вымолвил-выронил старец горькие слова:

— Мы с тобой, хоть и дальние, но родичи… И Боги хотят, чтобы я отдал свое дряхлое, немощное тело ради обретения тобой двойной силы. И это будет последняя жертва из нашего рода. Разве мог я не согласиться?..

Заплакал молодой шаман, показались слезы и в глазах старца. Приподнялся он, обнял парня и тихо, прерывисто зашептал:

— Я сумел-таки найти бычка, в звень-кожу которого облачится скоро твой девятирогий бубен… Разыщешь в подворье одноглазой Седеччюи пегого теленка, дашь этой убогой-соххор тройную против обычной цену… А закажешь бубен — сам знаешь, кому… Вроде все сделали по чести, да страшусь я чего-то, грезится мне нечто зыбкое, недоброе. В тумане все в густом, разглядеть-распознать не могу…

Беспокойно заерзал старый шаман на смертном ложе своем, запричитал:

— О-о-о, покидают меня силы! Близок конец, темень уж застит глаза… Одна радость напоследок — не по чужим, по родным жилам потечет моя кровь, на родные кости нарастет мое живое мясо… Нохоо! Помни мои заветы. Прощай!

И ушел Великий шаман. И остался Великий шаман…

* * *

Батюшка размашисто перекрестил рот (в который раз за уходящий день!) и нетвердой рукой задвинул поглубже в шкаф початую бутыль волки. Грех, но что делать — этот трехстворчатый предмет мебели с сокрытыми в его чреве запасами дьявольского зелья с некоторых пор стал главным иконостасом, единым в трех ликах Спасителем его, дарующим в сей обители снегов и печалей столь необходимые сердцу Радость, Поддержку и Утешение. Кто родным, ласковым словом согреет здесь его душу, подбодрит в минуты уныния, вселит в него уверенность, без которой невозможно нести инородцам-язычникам свет истинной веры? Лишь это сатанинское снадобье, что ни на есть иезуитским манером поставленное батюшкой на службу Господу, укрепляет на краю Ойкумены дух его воителя, не жалея сил своих, живота своего, бдящего во имя торжества православной идеи. Может, насчет живота и сильно сказано, больше для красоты слога, но были, были в стародавние времена такие герои, мученики веры, что костьми ложились на полях брани, дабы идущие следом на их нетленных мощах возводили храмы во славу Всевышнего.

Вот только крепко коли задуматься — особливо по трезвому делу — всякие мысли лезут в голову. Не то, чтобы прямо богопротивного духа, но как ему кажется в сей отрезок бытия (когда он значительно принял на грудь), направления самого омерзительно-соглашательского. От такого рода, видать, опасных исканий строжайше предостерегал его отец-настоятель полузаброшенного монастыря, где воспитывался он с семи лет; мнилось, каленым железом позже выжжены были без остатка все сомнения, метания юной души в семинарии.

Ан нет, жив курилка-дьявол! Пуще прежнего жаждет его падения, тащит что есть мочи к разверстой пасти Ада, откуда веют сладостные, но губительные ветры. Не смрад и огнь несут они будто, а прохладу и негу; райское блаженство всеобщего примирения грезится в их нежных дуновениях. Нашептывает ему кто-то безликий коварные, воровские слова: «Созданы люди Всевышним разнолицыми и разновеликими, разного склада у них умы и разного цвета кожи, разный у всех род занятий и разнятся места их обитания… И есть вера у человеков иудейская и есть магометанская, равно здравствуют на свете католический папа и православный владыка, буддийский далай-лама и верховный жрец с островов Борнео… Так почему же не должно хватить места на небесах благообразному седому старцу Юрюнг-Аар Тойону, а на тверди земной — его верным служителям — оюнам?»

Точит, точит сердце Проклятый, вроде тихо, незаметно, а сам — чует батюшка — все метит в темечко дубиной. Чтобы разом наповал сразить, как придет Его время. Ты только дай слабину, только начни прислушиваться к его гладким речам — и все, пропал. И вечное пламя Геенны огненной — не самая тебе лютая будет казнь. А за что пострадает безвинная паства его, за что им-то уготованы крестные муки? Неужто они все — отъявленные богоотступники, эти несчастные иноверцы?! О, вот оно: даже в мыслях своих он назвал их язычниками, хотя знает ведь доподлинно — крещенные они все люди, христиане. И многих из них самолично окунал в святую купель, благословлял именем сына небесного… И как же так получилось, что сеял он в душах инородцев семена великого учения Христова, а получает по осени сатанинские всходы сорняка да плевела? Неужто не ухаживал он за робкими ростками, не лелеял их, не поливал своевременно благодатью нравоучительных проповедей? Ради чего прилагал он неимоверные усилия, дабы выучить тарабар-язык обитателей этой студеной окраины?

Напрасны все его труды, напрасны надежды… Дьявол властвует над этим народом, подстрекая его креститься для виду при свете дня, а но ночам — предаваться низменному блуду шаманских плясок и песнопений. Себе на уме этот народишко саха, и более неверный, чем несчастный… Думали власти, и он вкупе с ними, что неразумное это, запутавшееся дитя, несовершенное еще творение матери-природы. Ан нет, оказалось, таит в себе якутский человек злобный умысел против Всевышнего, сохраняетв заповедных уголках души (если есть она у него!) сокровенное свое учение… Увлекся Великий просвещенец прорубанием окна в Европу, проглядел воровство и смуту духовную в заокраинных своих землях. До конца надо было довести ему начатое, не кафтаны шаманские велеть сожигать, а тех, кто упрямо продолжал рядиться в них. И забылось бы злодеяние вынужденное с течением времени, а благословенный лик Господа обратился, наконец, к очищенным от скверны душам иноверцев…

Нет, не те слова ищет батюшка в сердце своем… Не оправдания себе он должен вымаливать у Всеблагого, указуя ему на преступное нерадение инородцев, а просить укрепления духа своего надломленного, веры своей пошатнувшейся. Ослабевшие длани не в силах удержать тяжесть Святого знамени, златые уста его будто запечатаны усталостью… А есть, есть у батюшки одна думка добрая, и приумножит коли Господь силы его, он сможет сотворить в захолустье этом маленькое чудо. Верует батюшка, что не иначе как само Небо сподвигло его на отчаянный шаг, на рискованный подвиг. На грех великий он, окаянный, решился или благое дело творит, покажут время и… промысел Божий.

А задумал он доверить священную кисть богомазову дикому душой, хоть и крещенному по всем христианским заповедям, мастеру-инородцу. С месяц уж тому будет, как заходил он в кузницу местного Гефеста и поражен был необычайно, когда узрел на полке с готовыми изделиями струганную сосновую доску с рисунком ошеломляющей красоты. Был бы мир божий создан черно-белым, батюшка непременно б поверил, что изображенный во весь рост художником-самоучкой улусный писарь — живой человек. С таким совершенным мастерством был выписан удивительный портрет! И чем — кусочком обыкновенного древесного угля! Батюшка в кузнице тут же дал себе зарок: будет у дремучих инородцев свой Рафаэль, и своя будет у них Сикстинская мадонна…

И зачастил батюшка к «Рафаэлю», начал вести с мастером долгие, до первых петухов порою, душеспасительные беседы. И запало его слово в самое сердце кузнеца; и потянулся он, благодарный, к свету Христову всем существом своим; уже отрекся было совсем от гибельного и тайного искусства ковки чудозвонных подвесок к шаманскому платью… Стал угрюм-кузнец податлив, что доведенная до бел-цвета железная чушка. Осталась лишь самая малость — вложить в его руки кисть и краски, расторопным писарем в срок доставленные из города, да повелеть новоявленному богомазу именем Господним сотворить для местной церквушки икону со святым образом Казанския богоматери. И размер уже определил для нее батюшка: аршин на поларшина; и пробные, ради набития руки, заставил он кузнеца сделать уже несколько набросков и остался доволен; и самых уважаемых прихожан из паствы своей собрав в доме князька, предупредил он о готовящемся празднике души. Заверили почтенные старики батюшку: «Мудро ты поступил, баачыка! Любит наш черный люд кузнеца, глядишь, через его творение возлюбит он по-настояшему и Спасителя. Полон будет твой храм отныне. И слава Богу!»

Впору бы уж и возликовать батюшке, да узнал он от верного человека, что захаживать стал к кузнецу и молодой шаман. Будто просит мастера этот нечестивец, этот нетопырь сработать ему колдовского коня — бубен девятирогий. Ох, грехи наши тяжкие — могучий, знать, жрец языческий вырос у него под боком. С этих лет — да с девятирогим бубном! Вот тебе, святой отец, и заветное поле битвы, где сможешь сложить ты старые кости во славу Господа своего…

* * *

Мастер, сгорбившись, сидел у давно остывшего камелька. Холод и мрак, трусливо таившиеся до поры, до времени по углам, уже безраздельно хозяйничали в кузнице. Все находящееся здесь съежилось будто, стало не только меньше размерами, но и приняло какой-то забитый, испуганный вид. Да и немудрено: тот, кто вселял в них жизнь, сам напоминал сейчас каменного истукана с замерзшим взглядом. И неизвестно еще было, от кого больше исходило холода и мрака — от незваных гостей или от их хозяина. И казалось вещам, знававшим несравнимо лучшие дни, что в их считавшееся неприступным для порождений Нижнего мира жилище проник-просочился ужасный Арсан Дуолай — властелин тьмы. И не просто проник, омертвив все вокруг ледяным дыханием, но и сумел похитить из груди господина его бесценную душу-кут.

Чу! Выстрелом из «екатерининки» прогремел в тишине скрип тальникового седалиша. Вслед за этим вестником пробуждения жизни последовал протяжный, молящий стон, вырвавшийся из пересохшей гортани. Дрожащий старческий голос произнес затем в полутьме и первое слово — возглас удивления «Ок-сиэ!» Радость, вызванная возвращением из небытия доброго хозяина, почти тут же сменилась недоумением и страхом. Утварь замерла в тревожном ожидании, и было от чего: вместо стремительного, ловкого в движениях удальца — каким все привыкли видеть мастера — с сидения у камелька поднялось неуклюжее создание и неуверенными, как бы приседающими шажками, засеменило в сторону двери.

Нет, остановилось… Невесть откуда взявшимся огнивом принялось высекать посередь юрты снопы ненужных искр. Сверкучих, ярких. Лишь вдоволь налюбовавшись игрою теней при резких всполохах света, человек вдруг выпрямился, с хрустом потянулся и сладко-сладко, как-то глубинно, зевнул.

— Ок-сиэ, догор! — проговорил мастер не то недоуменно, не то пристыженно. — Едва не замерз в собственной кузнице. Вот задумался так задумался!

Кузнец засмеялся и полез в карман за трутом. Вскоре в камельке затрещали-запылали сухие поленья, живительные тепло и свет разлились по юрте… И что за нелепость! Поначалу вроде бы охваченный жаждой деятельности, искренне осуждавший себя за чуть не ставшую роковой задумчивость, кузнец снова мало-помалу начал впадать в полусонное состояние. Теперь он сидел за столом, подперев кулаками голову и уставясь широко открытыми, но уже с подозрительной поволокой, глазами в дальний от сандалы, чуть подернутый инеем, угол. И вскоре завладевшую вновь было юртой тишину нарушило неясное бормотание, постепенно перешедшее в сбивчивую, но вполне разумную, разборчивую речь. Что это за тяжелые думы такие одолевали мастера, если изменила ему присущая с малолетства ясность мысли? Послушаем же:

— Сорок лет прожил я в мире и согласии с совестью своей, с людьми, меня окружающими… Сколь помню себя, ходил в церковь. Со всеми ходил, не один. Как все и грешил, бывало. Но все, считалось, по мелочам. Батюшка и сам это признавал, смеялся порою даже: до чего, говорил, ты, кузнец, щепетилен в вопросах веры и благочестия… Не знал он, доверчивый старый нючча, что признаваясь Божиему человеку в грехах незначительных, на самом деле вымаливал я у Киристеса прощение за грех несравнимо великий, за деяния неизмеримо постыдные. В нашем околотке разве что один батюшка не ведал, что все шаманы в улусе облачались в плащи с моими подвесками, что все они колотили в бубны моей работы. И кто, как не я, посещал тайно все чего-нибудь да стоящие камлания на тридцать верст окрест… И пришло, знаю, время держать ответ… Светлый лик Божией матери, намалеванный моей преступной рукой, беззастенчиво принимавшей шаманские подношения, сможет ли послужить мне оправданием перед сыном ее?.. Как недоступно кроток ее лучезарный образ, написанный моим южным собратом и показанный мне батюшкой мельком, чтобы только разжечь мое воображение, разбудить во мне охоту сотворить нечто подобное… Но разве я смогу создать такую неземную красоту — я, весь погрязший во грехе, оставшийся по пояс ТАМ — в окутанном болотным маревом мире моих предков; я — верующий в Тебя лишь половиной своей души, а другую часть ее благоразумно отдавший иному всесильному небожителю — Юрюнг-Аар Тойону?..

Если даже случится невозможное — во что безоглядно верит наш добрый батюшка! — и я сумею написать Икону, будет ли она настоящей, чудотворной, а не пустым, холодным изображением миловидной женщины? Примет ли Господь творение моих рук за образ матери своей, вдохнет ли в него живительные силы, оделит ли божественным сиянием и благодатной мощью?.. Если… Если…

Человек за столом страшно заскрежетал зубами, застонал раненным зверем.

— Если… Если… Не обманывай себя дружище, хватит! Разве даст тебе написать Икону твой юный всемогущий друг — шаман! Оживший дух твоих давно усопших предков, телесное их воплощение, он будто восстал из Мрака забытых лет, чтобы послужить тебе предостережением, чтобы вернуть тебя к вере сородичей… И девятирогий бубен, который он просит, нет, велит тебе сделать, — это священный наказ тех, кто никогда уже не будет ходить по влажной от росы траве, пить родниковую воду, слышать трели жаворонка… И попробуй пойти против воли мертвых, и увидишь, чего стоишь ты — жалкий живой червь…

Жестоки и дерзки слова, брошенные мне в лицо шаманом: «Весь род твой будет проклят до одиннадцатого колена, коли посмеешь ты исполнить заказ попа. Эта женщина будет приходить к тебе по ночам и сделается твоей второй женой. Она будет пожирать твою теплую плоть, высасывать из жил твою горячую кровь… О, я вижу, как тенью бродишь ты по своей кузнице, не в силах поднять самый маленький молоточек, не способный даже нагнуться и раздуть огонь в горне. Чур, чур меня от таких видений!..» Но правдивы ли эти его причитания? Кто знает…

Ок-сиэ, запутавши в сетях старинных заклятий, все же переусердствовал шаман в желании своем повелевать мною! И достанется ему, скорее, не огненная душа кузнеца, а его презренное скрючившееся тело. Но чему быть, того не миновать! Коченеют руки-ноги, замерзают-застывают мысли, как только начинаю думать об Иконе, о том, как бы половчее к ней подступиться. Живучи заветы предков, живых людей живее… Только и я не в силах теперь отступиться от задуманного, отказаться от решенного…

Пусть накажут меня наши Боги, но позволят сотворить Ее — ту, что стала дороже мне жизни на Срединной земле… И пусть призовет к ответу Киристес, но я сделаю тебе, шаман — брат мой, самый гулкий в мире бубен, будет у тебя самый резвый в поднебесье скакун. Разве зазорно это, что я хочу остаться в памяти сородичей мастером, сработавшим некогда Великий дюнгюр для Великого шамана?..

Ок-сиэ, холодно как!

Ок-сиэ, душно как!..

* * *

В урочный час, назначенный мастером, вышли два человека из жилищ своих (первый — из приземистого старого балагана-юрты, второй — из рубленного пристроя к церкви) и поспешили к кузнице. И вышло так, что встретились они по пути, и не желая уступить сопернику узкую тропку, пошли рядышком по глубокому сугробу. И готов был каждый из них испепелить другого взглядом, вгрызться в горло подобно зверю лесному, тяжелые и страшные сказать слова. Но были они людьми разной веры, и были бессильны что-либо недоброе сделать друг с другом.

Странную, дикого смысла и звучания песню услыхали они, подходя к юрте кузнеца, а войдя в нее, застыли в дверях деревянными идолами. Седой как лунь старец плясал у камелька и животной грации преисполнены были все его движения. Вот обернулся плясун к вошедшим, уставился на них бессмысленным взором потухших глаз и вдруг громогласно захохотал, указывая на нечто, прислоненное к ближним нарам.

И узрели изумленные люди жуткое в своей диковинной красоте творение. Снежной белизной — слегка с синеватым отливом — сиял в углу девятирогий царь-бубен. Недоступной искусству смертных отточенностью поражала его форма, стремительны и летучи были линии его легкого контура, божественной завершенности — пропорции угловатого тела.

И на безупречно-гладкой поверхности бубна — тончайшей колонковой кистью — был выписан безумный гением образ Божией матери.

И светились любовью глаза младенца-Христа, и полны были сострадания глаза девы-Марии…

### ПОБРАТИМЫ

Серафим третьи сутки один блуждал по тайге…

А началось с того, что они — пятеро казаков и толмач — набрели как-то утром на стойбище тунгусов и, обрадовавшись зело, стали требовать с них положенный государев ясак: по соболю с семейства. То ли хитрил глава инородного племени, то ли правду баял, только выходило по его словам, что дань они «царю белому» за год этот уже сполна выплатили. Строгие, говорил старикан, люди приходили, такие же носатые, как и вы, и так же одетые.

— Неужто опять енисейские побывали?! — в сердцах воскликнул тогда десятник Степан.

Да только делать было нечего. И так они собрали ясаку — с гулькин нос. (За что атаман по головкам их кудрявым вряд ли погладит). Отошли в сторонку, посоветовались и попросили тунгусов миром отдать им пять шкурок соболей со всего стойбища. В три раза аж скостили положенную цифирь.

Не получилось. Разъярились мирные было спервоначалу иноземцы, схватились за копья свои да луки, и — пошла сеча смертная. Полегли дружки Серафима, утыканные стрелами, исколотые копьями. Свинцом безжалостным сраженная, порубленная саблями, осталась лежать на снегу и добрая половина стойбища.

Вот и тащился подраненный в бедро Серафим с последним зарядом в пищали. Хватал то и дело горстями снег, пихал в рот: жар пытался сбить манером таким. В глазах темнело временами, и все чаще. Чуял Серафим — не видать ему более благодатных родных краев…

Чу! Что это? Рык звериный, и рык зверя большого, разбуянившегося. И вскрик человеческий, затем — стон протяжный, будто зовущий на помощь. Припадая на раненную ногу, Серафим побежал по неглубокому весеннему снегу.

Прогалинка… Громадный медведь с торчащим из спины острием копья, под ним — ужом извивающийся человек. Он вслепую шарит руками в поисках оброненного охотничьего ножа. Напрасно. Шага полтора отделяют его от спасительного оружия. Некогда раздумывать, медведь вот-вот растерзает человека. Но… последний ведь заряд! Серафим смачно сплюнул, досадуя на себя, приложился к пищали. Бах! Предсмертный рев косматого чудища огласил на мгновение окрестности.

Что-то бормоча на своем, из-под туши звериной выбрался здоровенного роста якут. Весь залитый кровью — своей и медвежьей. Молча подобрал нож, вложил в ножны, и так же молча наскоро умылся снегом: руки, лицо. Подошел к Серафиму, поклонился в пояс, сказал: «БыыhаатыІ, догор!»[5].

О том, как разделывали медведя, как делили добычу: казаку — шкуру, якуту (звали его, как богатыря олонхо, Нюргуном) — желчь, как жарили на прутиках жирное мясо — долго рассказывать. Главное, что совершая все это, славные охотники ухитрялись поддерживать меж собой подобие беседы — больше знаками, междометиями. Нюргун обещал довести своего спасителя до Якутского острога, но поскольку тот был ранен, изможден и вряд ли мог потому осилить дорогу, предложил ему пока отдохнуть в своей охотничьей заимке. Отлежаться, подлечиться.

За те несколько дней, что провели вместе в заимке, якут и русский крепко подружились, выучили каждый по нескольку десятков слов чужого языка. И теперь довольно-таки сносно общались.

Серафим окреп, рана заживала и не так уже мешала при ходьбе. Набрали друзья снеди на дорогу и отправились известными лишь Нюргуну потайными тропами напрямик к острогу. Неделю провели в пути. Еще крепче стала их дружба. Предложил Серафим Нюргуну побрататься. И отказа не встретил. Братались по-якутскому обычаю — кровью.

Когда вдали завиднелись башни острога, Нюргун остановился как вкопанный. И дальше — ни шагу. Вытащил из-за пазухи нечто, завернутое в ровдугу, бережно развернул обмотку и вложил в раскрытую ладонь Серафима прозрачный камешек размером с крупную ягодку брусники. Показал рукой на солнце, потом на свой подарок: мол, «солнечный камень».

Взыграла казацкая кровь Серафима. Понял он, что побратим подарил ему самое дорогое, что у него было. Достойно ответить он мог только одним — куском самородного золота, пять лет таимого ото всех после похода на далекую стынь-реку. Протянул он его Нюргуну недрогнувшей рукой, обнял крепко-накрепко друга-побратима. Поцеловал его по-христиански три раза, легонько оттолкнул от себя и побежал, прихрамывая, к острогу.

Нет, остановился. Помахал шапкой, прокричал: «Встретимся обязательно, брат!» Разжал ладонь и посмотрел на подарок побратима: «Камушек, конечно, занятный, и на солнце играет дивно. Да вот толку-то с этого… Хотя, кто знает, при надлежащей обработке вдруг самоцветом засияет, познатнее изумруда-рубина окажется, ась? Покажу атаману… Нет, не покажу! Никому даже не вякну про него… Наследник родится — будет ему от отца подарок. Так тому и быть!»

А в это время Нюргун озабоченно рассматривал дар побратима: «Больше на алтан[6] похож, да блеск иной. Будто изнутри светится, сам по себе. На серебро смахивает, да цветом не тянет… Покажу кузнецу, он-то должен знать. Небось, что-нибудь да и сработает для сынишки будущего — Саргы вот-вот должна родить… Нет, не отдам я подарок друга в чужие руки. Подрастет сын, сам решит, что с ним делать. Его будет камень…»

* * *

И пришел недоброй памяти 1642 год…

Осажденный казацкий гарнизон предпринял отчаянную вылазку, чтобы оттеснить якутские отряды подальше от острога. Роями взбесившихся ос носились над полем битвы тяжелые боевые стрелы, весело посвистывала картечь, хриплыми, осипшими голосами кричали сражающиеся и стонали жалобно раненые…

Десятник Серафим приметил в середке вражьих рядов высокого воина в сверкающих доспехах и старательно навел на него дуло пищали: «Видать, из тойонов. Покончу-ка ним…»

Нюргун к тому моменту тоже высмотрел себе жертву: «Не меньше, чем сам воевода!» и натянул тугой лук.

— Ты, догор?! — вскричал вдруг Серафим, признав в рослом якуте-тойоне побратима. Но приклад пищали уже знакомо ударил в плечо, и свинец уже летел, нацеленный не знающей промаха рукой.

— Эн, дуруг?! — запоздало признав в мнимом воеводе побратима, в отчаянии вскричал и Нюргун. Но тетива тройного лука успела пропеть свою краткую победную песнь, чтобы остановить-остудить горячее Серафимово сердце.

Не увернуться от свинца, не уклониться от стрелы… Пали оба побратима замертво. Набрав один из последних сил пригоршню родной земли, прошептав другой мертвеющими губами: «Государев наказ…»

* * *

И рос-подрастал в остроге парнишка Нюргун. Ясно дело, не попом нареченный сим бесовским именем (тот прозвал его Иваном), а своим покойным батюшкой Серафимом. И не было для него лучше забавы, чем любоваться игрой солнечных лучей на подаренном отцом камне. «Подрасту, стану самоцветы резать, а не людей», — говаривал он товарищам-казачатам. И те над ним смеялись.

И рос-подрастал в одном из хангаласских аласов парнишка со странным для слуха якутского именем «Сэрэпим». И мечтал он о том великом дне, когда подрастет и самолично закажет кузнецу украшение для матери из странного и мягкого желтого железа — подарка отца. И будет это витой, удивительной красоты обруч — знак бесконечного Мира и Добра…

### Древо

Все бы хорошо, да вот древо это треклятое, росшее у самого дома-балагана, мешало ему благодушествовать на склоне славно проведенных лет. Редкая удача для его брата боотура — иметь за спиной семь десятков прожитых годков. Тем паче, если три четверти из них проведены в седле боевого коня, в кованых — не самых легких на свете — доспехах…

* * *

Что он помнит из жизни своей? Пожалуй, что первый поединок и совсем еще несмышленышем убитого им соперника. Такого же юнца, что и сам, только из другого роду-племени. Как они бились тогда под грозно-назойливое подзуживание, под гортанные выкрики поддерживавших их матерых бойцов враждующих улусов!

По уму-то должны были сражаться в то затянутое болотным маревом утро не на жизнь, а на смерть не эти два желторотых птенца-подростка, а сами именитые, высокого происхождения и полета, тойоны. Или, на худой конец, два самых опытных боотура из вечно воевавших меж собой кланов. (А причинами раздоров сих служили то наделы спорные земли, то убийство ненароком или по умыслу злому сородича какого, и редко очень — похищение удальцами-молодцами женщин чужого рода). На этот раз сыр-бор разгорелся по поводу сенокосных угодий. Нешуточный повод для столкновения кровавого — в засушливое-то лето!

И так уж получилось, что по взаимному уговору тойонов (у одного из них была подвернута нога — неудачно спрыгнул, упившись хмельного кумыса, с коня), выставили, будто на посмешище, двух юнцов. По правде говоря, давно мечтавших свести на жестоком поединке счеты — не первый год соперничали они мирно на ысыахах! — и заодно показать молодечество свое пред сородичами. Хватит ходить в отроках сопливых, вон уже пушок над верхней губой пробивается. Значит, мужчинами пора становиться! Пора…

Впервые взявшие в руки — для настоящей схватки — боевое оружие, парни поначалу как-то не слишком рьяно взялись за дело. И награждены были тут же оскорбительными выкриками: «Зажеманились девицы наши, застеснялись!», «Вы поцелуйтесь еще в круге, друзья, чего нас, стариков дряхлых, стыдиться!», «Вида крови боятся, в обморок, того и гляди, хлопнутся!..»

И горячее, дурманящее дыхание смерти, будто туманом алым, обволокло их сознание, застлало глаза. Враз поняли юноши, что одному из них суждено остаться здесь, на этом пятачке утоптанной земли, навсегда. С перебитым ли позвонком, со сломанной ли шеей иль хищно вонзившимся в сердце острым клинком батаса — было теперь уже не важно. Важно было не дать сопернику проделать это с тобой, самому убить его.

«О, смотри, вот схватка так схватка!», «Словно подменили наших бойцов!» — на этот раз толпа, состоявшая, в основном, из боотуров, безумствовала уже от восторга. «И ведь не остановишь поединок-то, — перекрыл шум схватки, крики, хриплое дыхание бойцов рассудительный голос тойона. Того, что падал с коня. — И настрой у обоих, и упорство, и выучка — будто одной пилы зубья…». Видно, не хотел тойон стать свидетелем смертельного исхода поединка, да, сожалея, смирялся пред неминуемым-неизбежным. Суровы законы предков: нет заметного превосходства одного бойца над другим — биться им до смерти, никто не вправе остановить единоборство…

«Поднырни под дылду, под удар, и достань ногу! Потом уж кончай с ним!» — это советуют его врагу. Да и Сарыал не глухой — все слышит. Не зря про него говорили старые боотуры: «Толк из этого долговязого выйдет. Лишь бы дожил до тех лет, когда в силу войдет…». И потому, хотя и слышит Сарыал, что советуют его сопернику, не торопится менять занятую позу-стойку: а вдруг — подвох?! Боец он, знать, всамделишный, коли разума не потерял в пылу схватки.

Первоначальный запал иссяк, кровавый туман, застилавший глаза, исчез. Теперь он играл со своим разъяренным противником, что кошка с мышью. Подряд два раза будто раскрывал ненароком незащищенную левую ногу — руби! В последний момент убирал, словно по игре случая. А когда этот дуралей полез за его ногой третий раз, отскочил — заранее рассчитав все — чуть в сторону и нанес сокрушительный удар по спине врага.

Этого омерзительного хруста перерубаемых человеческих позвонков он долго не забудет. Да вот только крепкий кумыс, здравицы в его честь и, главное, за их родом оставшееся богатое сенокосное угодье сделают со временем свое дело: он почувствует себя человеком, нужным сородичам. Не зря, значит, потратились люди на его, Сарыала, обучение — постигающие воинское искусство никогда не отвлекаются на всякого рода нудные хозяйственные работы. Смысл их бытия на Срединной земле — когда придет время — убивать или быть убитым, дорого заплатив за жизнь свою и своих соплеменников.

* * *

Что было потом?..

Потом, однажды летним утром, дней через пять после боя того памятного, заметил Сарыал, что одна могучая ветвь Древа стала засыхать, сбросила раньше времени пожелтевшую листву. «Приболел чтой-то покровитель — защитник наш», — забеспокоилась мать и поехала к знаменитому шаману в соседнее урочище.

«Ты за сыном присматривай, к намерениям-поступкам его приглядывайся!» — ни с того ни с сего негаданно посоветовал встревоженной женщине старец. И ни за что не согласился взять за труды справного годовалого бычка-теленка, преподнесенного матерью Сарыала в дар. «Не в моих силах изменить предначертанное свыше, — промолвил при этом горестно. — Чему суждено произойти, того не миновать…».

И потекли годы. Такие же непохожие, разные, как и двуногие обитатели мира Срединного. И проливал Сарыал свою кровь, и лил чужую. Защищаясь чаще, но и нападая порой сам с ватагой в несколько десятков подобных себе сорвиголов на земли ближних и дальних соседей. Тревожил их, чтобы ТЕ не тревожили; убивал, чтобы самому оставаться в живых. Время было такое — «кыргыс уйэтэ», век междоусобиц.

И многие развесистые ранее нижние ветви Древа родового превратились за эти же годы в страшные, окаменевшие будто в неслышном горьком выкрике, обрубки-щупальца. Видели это старики — покачивали молча опущенными горестно головами; видел это Сарыал — похохатывал: «Эх, люди-людишки! Короток ваш ум, незорки ваши очи… Оживет скоро Древо, не убивайтесь так. Вот привезу невестушку-красавицу из дальних далей, заведу детишек, затеют они веселый осуохай вкруг него, и оживет наше Древо. Пуще прежнего зацветет!..».

И на четвертом десятке жизни решил Сарыал-боотур остепениться, завести семью. Прослышал, что за дальней горой, в урочище близ Светлого ручья, живет-проживает тунгуска неописуемой красоты. Был он к тому времени человеком с положением и подарков для будущей невесты не пожалел: мехами и серебряными поделками набил переметные сумы трех лошадей. Поехал женихаться, да как человек сторожкий — неспокойные были времена! — взял с собой в сопровождение десяток отборных бойцов. Половину пути проехать не успели, как донесли до их ушей нехорошую весть: выходит красавица-иноплеменка замуж за сверстника-тунгуса, и будто давние у них, едва ли не с малолетства, любовь да дружба… Делать вроде бы уже нечего. Другой жених неудачливый сплюнул бы с досады, засел где-нибудь в укромном местечке, напился бы до одури пенящегося кумыса, погоревал бы день-другой в обществе друзей-соратников и повернул лошадей обратно. Да не таков был Сарыал-боотур.

Не развернул он любимого коня мордой на юг, а плетью огрел, что-бы шибче бежал, и на полном скаку уже крикнул: «Кто со мной?!» Все десять боотуров, как один, устремились за ним… Обученные сызмальства искусству воинскому у лучших мастеров ратного дела, они с легкостью расправились с защитниками небольшого стойбища. Сарыал-боотур самолично, но без лишней жестокости, покончил с молодым тунгусом-соперником; разыскал затем желанную добычу свою среди насмерть перепуганных женщин; смеясь и крича: «Это вам выкуп за девушку вашу!» — разбросал-раскидал по всему стойбищу привезенное добро; кусающуюся, царапающуюся красавицу велел связать и усадить на запасного, наиболее смирного коня.

Так и доехали до родных мест Сарыала-боотура: без шума и гама, без радостной суеты и спешки. За дорогу долгую красавица-пленница не проронила ни слова. Есть помалу — ела; ходила по нужде — убегать не пыталась; да что-то странное затаилось в ее глазах: жутковатое в своей нечеловеческой прямо скорби. Не было в этом взгляде ни злости, ни жажды мести, ни даже — обиды. Она все думала, но о чем-то своем, недоступном…

Встретили пленницу в доме Сарыала-боотура приветливо. Мать его как-то с первых дней не то что бы возлюбила, но просто на удивление участливо отнеслась к горькой доле девушки. И когда та попросила через старую женщину, чтобы Сарыал не трогал ее в течение девяти дней — сразу же запретила сыну даже думать о чем-либо подобном до истечения назначенного «невестой» срока.

Так прошли восемь дней. На рассвете девятого Сарыал проснулся от истошного вопля матери. Выскочив из урасы с оголенным батасом, он вдруг отпрянул — будто наткнулся на железную стену! — узрев жуткую картину. Под Древом сидела мать и, уже не рыдая, молча рвала на голове седые волосы. Прямо над ней болтались-свисали откуда-то сверху крохотные ножки в праздничных белоснежных сапожках…

Со смертью гордой девушки-иноплеменки словно последние силы стали покидать Древо. Только самая макушка его одевалась теперь летом в зеленый наряд. Да не было в зрелище этом ничего, что бы тешило-утешало глаз. Какую-то недоступную разуму двуногого нелепость, чудовищную игру высших сил чувствовал каждый при взгляде на это не то уродливое растение, не то некое подобие человеческого существа с зеленой головой и загребущими мертвыми руками.

И лишь храбрился еще бесстрашный Сарыал-боотур.

* * *

А спустя еще несколько протяжно-долгих лет вышло у него несчастье с братом названым Нюргуном…

Славно погуляли они в тот теплый летний день вдвоем и вдали от глаз людских. (Народ-то весь был на летнике — разгар сенокоса.) И обсуждали, раз за разом опустошая чороны, одну братову задумку: в вольные боотуры решил податься Нюргун. И все подбивал на это Сарыала. И выходило впрямь из речей его складных, что коли им вместе держаться, сам Арсан-Дуолай, свирепый владыка Нижнего мира, — и тот в ужасе подожмет хвост свой поганый от одного их вида. Так бахвалились братья друг перед дружкой в продолжение всего длинного летнего дня, а вечером, когда слегка посвежело, вышли поразмяться на зеленый лужок возле Древа. И батасы звонкие не забыли захватить, и щиты, и доспехи. Какая у них — у боотуров потомственных — забава-развлечение, как не воинские игрища? Вытянули-высосали каждый из чорона своего без остатка веселящий душу-кут напиток настоящих мужчин, отбросили посуду небрежно в сторону и встали в позицию брат перед братом.

Дурь и муть в головах отяжелевших, а руки-ноги делают заученно работу привычную — сцепляются братья в ближнем бою; отпрянув, лихо, со свистом рубят воздух батасами; смеясь, затем, играючи, молотят по щитам палицами боевыми (не всякому смертному под силу даже приподнять каковую с земли, не то что забавляться ею!).

Оглашал окрестности боевой клич братьев, от которого вражья душа не единожды уходила в пятки; раздавался-разносился по округе звон от скрещивающихся батасов, кованных лучшими в подлунном мире кузнецами; грохот стоял невообразимый, будто сталкивались время от времени тверди земные и небесные — то молотили медные палицы о медь же многослойную щитов особой закалки.

Ох, до чего же хорошо было братьям! И кровь чужую проливать не надо (не убийцами ведь были прирожденными!), а свою по жилам разогнать в охотку — чего более еще желать подлинному боотуру… Подустав, заходили в прохладную урасу, подкреплялись кумысом животворным, жеребятиной жирной, карасьими лакомились язычками. И беседовали, и вспоминали былое, и мечтали вслух о том, как подадутся вместе в загадочную страну Вилюй — уговорил-таки, соблазнил Нюргун брата своего названого.

Беда заявилась, как всегда настигает она двуногого, — нежданно. По третьему кругу когда «вышли на бой», поскользнулся на влажной от утренней росы траве Нюргун (разве заметишь, как проходит ночь летняя!) и вместо того, чтобы прикрыть голову от братовой палицы, уперся рукой с щитом об землю… Что делать-то было Сарыалу?! Подтянул он брата поближе к Древу, вырыл на скорую руку подобие могилы, уложил в него Нюргуна в полном боевом облачении и закопал. Хорошо еще, что догадался дерн сверху срезать, прежде чем заняться захоронением боотура. Землю же лишнюю снес на подворье, раскидал, утрамбовал.

Как и надеялся Сарыал, народ решил: подался Нюргун в поисках лучшей доли в «вольные боотуры», на Вилюй.

А Древо за ночь лишилось последней листвы…

* * *

Все бы хорошо, да вот Древо треклятое…

Старик, кряхтя, облачился в боевые свои доспехи, вышел во двор и подошел к еще с вечера привезенной чагарами-слугами из Священной рощи маленькой березке. Вырыл неглубокую ямочку, осторожно, боясь повредить хоть корешок, посадил в нее трепетно-хрупкое тело деревца. Принес в туеске воды, щедро полил-напоил землю вокруг затрепетавшей листочками на ветру березки. Зашел в балаган, снял со стены верой и правдой служивший ему столько лет батас. Шепча под нос старинные заклятья, вышел во двор. И с размаху рубанул по черной плоти Древа клинком.

* * *

Утром их нашли лежащими рядом: срубленное Древо и Сарыала-боотура. Оба были мертвы.

А рядышком игриво шумела листвой молоденькая березка…

### ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ

Завкафедрой филологии, профессор, но совсем еще не старый человек, лежал на снегу. В двух шагах от сияющего освещенными окнами, стоящего на многочисленных ногах-сваях, и оттого смахивающего на гигантскую сороконожку, нового дома.

Первые признаки приступа он почувствовал, сходя с автобуса: вдруг будто чем-то тяжелым и острым ударили его по спине, к горлу подкатило нечто упругое, мохнатое, похожее на плотно скатанный клубок шерсти. Поскольку дом его находился недалеко от остановки, профессор никого на помощь звать не стал. И шел, шатаясь, до тех пор, пока не свалился почти под подъездной лестницей…

Перевалив за роковую отметку «40», Мороз словно пьянеет от избытка лютой силы. Весь город укутывает он тогда в свою ледяную шаль — туман, и под покровом этих светло-серых сумерек начинает жестокое преследование всего живого. Насладившись предсмертными стонами-тресками замерзающих деревьев, он пробирается на чердаки, где безжалостно расправляется с крошечными испуганными созданьицами — воробьями. Затем наступает очередь бродячих собак и кошек. И чуть позже — человека.

Тут ему несколько труднее, так как у людей патологическая склонность выручать попавшего в беду собрата. Скольких пьяных у него уводили из-под носа, поминутно сами зарываясь в снег, их забулдыги-приятели! Сколько спасли от страшной смерти люди, разъезжающие в стального цвета фургонах с еле заметными красными крестами. А чего стоят старушки — божьи одуванчики с пригородов, которые при виде лежащего человека вмиг подымают жуткие вопли! И не дождавшись порой помощи, ухитряются слабыми, иссохшими руками поднять и затащить к себе домой громадного роста незнакомого бедолагу…

Но уж сегодня-то, кажется, Морозу повезло. Пять, семь, десять минут лежал этот человек, и никто к нему не подошел. Проходить мимо — проходили, но все куда-то торопились. И развлечения ради Мороз решил подслушать мысли спешащих людей: может, случилась где грандиозная катастрофа, о которой он не имеет понятия.

О чем думал высокий пожилой бородач в канадской дубленке, с «дипломатом»:

— Еще один валяется… Ну и развелось их, никакими драконовыми мерами не унять! Вроде как человек одет… Лица, правда, не видно, а рожа-то зверская, поди: фиолетовый нос, алые глаза, разбитые и распухшие губы…

Человек называется, гордо звучит… А по мне, так ввели бы в действие тот приказ по Якутску — от 28 февраля двадцать второго — обеими бы руками под ним подписался. Задержали в пьяном виде — к стенке, и будь здоров! Никаких церемоний. Четко работали… А эти сейчас… Э-э…

О чем думала изящная дама средних лет в ондатровой шубке:

— Ой, не Володя ли?! Слава богу — другой… Фу ты, ну и испугалась!.. Попробовать разбудить, что ли? Еще чего! Подумают, муженька поднимает. Со своим-то позору не оберешься, а тут еще с чужим дядькой…

Не беспокойся, кто-нибудь позвонит из жильцов, вызовет милицию. В казенном доме доспит… Хоть пальто подойти поправить? А вдруг ударит? Это они быстро… Да ну его к лешему, ничего с пьяным не случится!

О чем думал прихрамывающий на левую ногу парень, спешивший в кино:

— Вот повезло — человек лежит!.. Точно — мужик какой-то солидный. И ведь нализался, что наш брат студент… Так-то оно, по идее, неплохо бы его в подъезд затащить. Еще, чего доброго, окочурится здесь…

А свяжешься с ним — прощай желанный «Сальвадор»! С Наткой, разумеется, в придачу. Так тебе она и поверит, что возился с пьяным… И билеты, совсем некстати, у себя оставил. Мог бы ей дать…

Черт с ним, побегу дальше — и так опаздываю. Что, мне больше всех надо? Народу здесь много ходит, поднимут.

… И вот уже нагнулся к беспомощной жертве своей Мороз, вот уже засобирался дохнуть на него всеомертвляющим хладом, как… Как выскользнул из-за угла дома хулиганского вида подросток. Недолго думая, подбежал он к замерзающему профессору и начал его пинать. Пинал со знанием дела, старательно оттягивая ногу, зло и беспощадно.

И тут случилось чудо. Умирающий человек задвигался, ожил. Через две-три секунды он уже смог вскочить на ноги. Опешивший спаситель бросился наутек…

О, человек! Воистину бойся ты не злодеев, а равнодушных…

### ИСХОД. (Рассказ древней статуэтки)

И пришла Великая сушь…

И обитающие на Срединной земле все тридцать три племени айыы, и спустившиеся ради Судного дня на грешную твердь все тридцать три небесных владыки собрались на Вселенский курултай.

И необъятная ширь Степи будто еще далее раздвинула границы свои. Дабы принять всех, кто прибыл решить судьбу народа-отступника.

* * *

Первым слово взял Великий жрец и, воздев руки к небесам, прокаркал:

— Этот народ сегодня исчезнет с лица Земли… Это он притягивает на наши владения все беды последних лет: сотрясения гор, невиданные разливы рек и, в довершение несчастий, — Великую сушь!

И указал трясущейся рукой на НИХ.

За ним с достоинством покинул трон свой, чтобы подойти к краю помоста, Повелитель всех тридцати трех племен айыы:

— Эти люди осмелились провозгласить себя первыми среди наших народов. Степь же не прощает вольнодумства… Нет предела ИХ спеси, как нет предела и крепнущей изо дня в день мощи их. Не будет Союза равных племен, не будет и Степи… им — не место среди нас!

И указал холеной рукой с золотым браслетом на них.

Поднялся Предводитель войска айыы. Стальная упругость чувствовалась в его движениях, уверенностью дышала вся его могучая коренастая фигура. В ярости, в пылу сражения он мог одним ударом клинка перерубить всадника вместе с конем. И вот он вынул из ножен кривой меч свой, поцеловал его, будто прощаясь, и сказал задрожавшим нежданно голосом:

— Эти люди — лучшие мои воины… Ни один народ не сможет одолеть их в схватке один на один, даже один — к трем. Но если воины всех тридцати двух племен разом накинутся на них — уверен, мы до захода солнца покончим с ними… — Старый воин тяжко вздохнул: — Их доля в военной добыче составляет ныне одну седьмую часть. Сказать по чести, они могли бы притязать и на одну пятую… Лучшие воины степи не тратят добытое на архи и гулящих женщин — смотрите, они заковали в броню даже своих коней…

Эти люди опасны для Степи. Они скоро развяжут Большую войну, они к ней готовятся. Убейте их — и мы еще какое-то время поживем в спокойствии и благополучии!

И указал рукой с зажатым в ней клинком на НИХ.

И тяжелый звон прокатился волной по Степи. То вынималось из ножен оружие…

* * *

И тогда пророкатал над ширью Степи глас Старца Юрюнг-Аар Тойона — Главного из небожителей. И будто сами по себе вернулись в ножны мечи и сабли; легли обратно в колчаны каленые стрелы; будто никогда и не находились в боевом положении, опустились грозные копья и пики. И произнес тогда Тангара такие слова:

— Внимая речам этих умудренных жизнью сынов Айыы, мы вникали в их явный и тайный смысл. О том, что надумали, скажем позднее. Мы желаем прежде выслушать слова тех, у кого болит душа его кут за судьбу Степи, — будь он бесправным пока рабом-кулутом иль важным тойоном. Могут говорить и женщины… Будьте же достойны той свободы, которой одарили мы вас некогда, ничтожные!

Не успел смолкнуть глас Божий, как из толпы черного люда выскочил бойкого вида человечек. Он пробормотал нечто невразумительное, устремив взгляд в небесную высь, троекратно поклонился господам на помосте и заговорил:

— Вышние создатели наши, тойоны земные! Я знаю, что надо делать с этим, не в меру возгордившимся народом. К ним следует немедленно — в наказание за их тяжкие прегрешения! — прикрепить-пристроить меня: наипоследнейшего из изгоев. Уж я-то их испорчу, уж я-то их доведу до ручки!

От хохота небесных владык задрожали дальние горы, пыльным маревом окуталась в мгновение ока просторная Степь.

— Да будет исполнено твое желание! — проревели враз Боги.

И тщедушный человечек поспешил перебежать в стан тех, кто терпеливо ждал решения своей участи.

— Стой, проклятый! А я? — Раздалось тут же будто змеиное шипение. То вознамерилась устремиться за мужем его зловредная спутница жизни.

— Не двигайся с места, женщина! Или я навеки остановлю тебя! — вскричал один из разгневанных Богов, которому, видать, тоже изрядно доставалось от супруги-мегеры.

— Нет уж, дудки! Я этого мерзавца достану хоть из… — не договорив задуманное, своенравная женщина превратилась по воле Бога в бездвижное изваяние.

(Так появилась на свете первая «каменная баба». Как предостережение, что не стоит женщине всюду следовать за мужем по воле своей. Боги сотворили мужчину, и Боги же создали женщину. И у каждого пола — собственное предназначение. Да будет Всевышним за это хвала!)

Вперед выдвинулся средних лет человек в добротном одеянии, с оружием в серебре и с ухоженного вида молодым конем. Он погладил редкую щетинку усов:

— Нас, сынов и дочерей айыы, итак мало осталось на Земле. Вокруг — полчища людей без веры и нравственных устоев в душе… Я — степняк, и не боюсь вида крови. Коли повелят Боги, я безропотно перережу горло брату-близнецу. Хотя клянусь твоей священной жизнью, Юрюнг-Аар Тойон, нет на свете человека для меня более близкого, чем он.

Я также считаю, что следует примерно наказать ослушников и отправить их туда, откуда они никогда не возвратятся. Но пусть это не будет Царство теней… Я говорю о Стране вечных снегов. Лучшим всегда следует быть там, где труднее. Пусть осколок Союза племен айыы и там зажжет огонь нашей жизни. Если сумеет…

Гул одобрения, родившийся в первых рядах, не смолкал до тех пор, пока не достиг ряда последнего, охранного. (Люди передавали, как могли, услышанные слова стоящим позади них.)

На помост поднялся сухощавый старик в длинном, непривычном для глаза степняка, балахоне и звонким, почти юношеским голосом, выкрикнул:

— Наказание последует и с нашей стороны. Ни один образованный человек не последует за ними. Мы так решили!

И он не стал спускаться по ступенькам, а подобрав полы балахона, прыгнул прямо с помоста на спину коня. Ученые люди тех времен тоже были степняками. Да еще какими!

* * *

И вдруг стало трудно дышать.

Это Юрюнг-Аар Тойон нерасчетливо вобрал в легкие слишком много воздуха, чтобы прогрохотать-пророкотать слова приговора:

— Гордыня наказуема! Эти люди пойдут на Север, следуя течению Большой реки. Возьмут с собой разумное количество скота, скарба. Им предстоит долгий и тяжкий путь. Державшиеся всегда вместе и потому непобедимые, они будут обречены ТАМ жить разрозненно. Тридцать три поколения их — в напоминание о порушенном единстве тридцати трех племен айыы — будут нести это наказание.

И лишь по истечении положенного срока они объединятся и снова станут сильными. Такова воля Богов. Вы ее слышали!

И Боги унеслись-умчались в свои заоблачные пределы.

А люди остались на Земле…

* * *

Семь дней отвел своим сородичам на сборы Повелитель всех тридцати трех племен айыы. Семь дней продолжалась еще Великая сушь. А на восьмой, когда уходили Они, потоки воды стали заливать землю. То плакало не Высокое Небо, нет, то плакала сама Степь, провожавшая в Неизвестность своих детей.

Так начался Исход…

* * *

…Я стою на специально для меня сделанной полочке в стандартной трехкомнатной квартире. Я — изящная медная статуэтка Будды, когда-то украшавшая один из древних храмов Китая.

А мой хозяин — представитель тридцать третьего поколения того самого народа…

«Все мы — заложники Чингис-Хана…»

Ив Кубе, немецкий философ XV века.

### МОЛЬБА

— О, госпожа моя, милосердная хотун, позволь мне сделать ЭТО! Позволь…

Статная, не по летам дородная Самаан отмахнулась от него, будто от назойливого комара. Даже, сама того не замечая, провела перед лицом чагара[7] (словно полоснула по горлу!) махалкой с серебряной ручкой: «Скройся, не до тебя!»

Глупые люди! Ей предстоит прощание — и встреча! — с мужем, с господином души ее-кут, со средоточием мира, доселе покровительствовавшего ей, а тут — всякий черный люд лезет со своими просьбами-прошениями… До чего же все-таки они неблагодарны, эта чернь, темнота, недалекость! Хотя. Какой с них спрос? Не зря место этим людишкам — рядом со скотиной. Да и сами они чем лучше рогатых, да с копытами вдобавок! Самаан рассмеялась (не к месту и невпопад, конечно, получилось) — не смогла сдержать веселый, заливистый смех.

Чагар, не успевший еще отойти достаточно далеко, чтобы не услышать ее смех, обернулся: «Чудная она, госпожа!» Ему бы — ее заботы…

Чагару — тяжело. На судьбу свою, впрочем, ему грех жаловаться. Служилось, не тужилось. Господин всегда выделял его средь боотуров. А он, глупец, гордился этим. А другие дураки — завидовали. Сейчас бы на их морды посмотреть! Пожалуй, счастливее нет в Мире срединном рож этих поганых…

Что делать, сам виноват. Рвение его во что бы то ни стало свершить задуманное тойоном (из кожи вылазил, но справлялся с поручением!) сыграло с ним такую обидную шутку. Радуйся! Ты — первый слуга господина… Об этом уже известили не только близлежащие аласы-урочища, но и по семи улусам великим разнеслась новость.

О, какой ты был молодец! Ты не только рубил на скаку острозвонным батасом непокорные головы, ты и деток их — несмышленышей — бил головками об лед и спускал в прорубь. Что? Не слишком приятное воспоминание? Но ты же делал это! Или кто за тебя радел? Нет, дружок, сам изголялся. И смеялся ведь тоже, как сейчас — хотун… А кто тебя просил, вернее, кто тебе велел так поступать с поверженными? Тойон твой?! Нет, господину всегда хватало с избытком зрелища — обыденного для него — склонившихся в поклоне буйных голов. Воюя, он хотел — мира.

А ты… Ты хотел другого. Рискуя жизнью ради Великих замыслов тойона, ты желал всегда достойной платы за труды — за страх, за жестокость (свою и чужую), за кровь. Иногда ты хотел проломить голову своему повелителю, но всегда оказывалась под рукой чужая. И ты был рад этому… Что, страшно?! А плата? Ох-хо-хо-о… Она-то тебя и беспокоит…

Ему хорошо сейчас. У него была цель. Великая, достойная его. А ты, так рьяно сражавшийся за его мечтания, что вдруг скис? А-а, ты как бы уже не у дел. К тому же, с тобой хотят поступить не очень хорошо. Нет, почему же — нехорошо! С тобой хотят поступить по твоим заслугам. А они — велики. Люди жаждут воздать тебе почести. Ты ведь достоин их, чего уж там кривить душой. Кто, кроме тебя, имеет право на такую высокую милость? Только — ты! Любимый Лук его, верное Стремя его, разящий Батас его…

* * *

— О, милосердная хотун, сжалься надо мной! Разреши! Я ли не был его молнией, спрятанной в боевой рукавице? Я ли не был его соколом, бьющим любого врага без раздумий? Я ли не был его тенью, ни одному смертному не позволявшей наступить на нее?

Госпожа моя, ты смиренно и гордо идешь на это. Ты такая же, каким был и мой господин. Вы одной крови. Я же — другой…

Высокочтимая хотун! Жизнь, которую вел я, недостойна уготованной мне участи. Почему я, и вдруг — лучший? Я — самый наихудший из его блистательного окружения, поверь мне, госпожа…

Я понял здесь, на краю, что служил не ему, не земле нашей, а корысти своей, тщеславию, удали своей непомерной…

Госпожа! Я отрекаюсь от господина своего. Слышишь ли ты меня, хотун?!

Сейчас-то позволишь мне уйти?..

* * *

И она — хотун — величественно взмахнула рукой в перчатке из тончайшего сарыы: она разрешила чагару покончить с собой. Сама же — красивая, в лучшем своем наряде — тихо сошла по ступенькам в глубокую могильную яму, где покоился муж ее. И где ждал своей страшной кончины любимый конь господина.

Она обошла горделивой поступью приготовленные для той жизни мужа утварь и оружие, пристальным, оценивающим взглядом осмотрела их и сказала: «Закапывайте!» И прилегла рядом с мужем. И шепнула несколько слов в ухо коню, который, потерянно заржав напоследок, всхрапнув, все же покорно лежал уже на сырой и очень мягкой земле.

… Хотун всегда знала, что этот чагар когда-то предаст своего господина.

### РОЖДЕСТВО ДЛЯ ЧОЧУРА

Это был самый обыкновенный чучуна[8]…

Для Чочура не были преградой ни реки, ни горы скалистые, ни, тем более, хитроумные ловушки охотников на него. Чучуна всегда издевался над горе-ловцами, старательно изображая вокруг очередной приманки следы шагов здоровенного существа с огромными лапищами. Ради чего ему приходилось порой поднапрячься и делать просто рекордные для его сложения и роста прыжки, потом тщательно увеличивать каждый отпечаток своих босых ног ровно в полтора раза, и только после этого уходить от возможного преследования, перескакивая с дерева на дерево. Пусть поломают головы: куда же он девался?

Будучи от рождения любопытным малым, он легко перенимал у наблюдаемых им часто бородатых людей их некоторые навыки и привычки. Так, он научился есть сгущенку — любимое теперь его лакомство, разводить огонь с помощью выкраденных спичек — насколько вкуснее становились мясо и рыба, приготовленные на огне, знал только он, дотоле питавшийся лишь сырой пищей! Обнаглев, он даже унес как-то осенью из палатки понравившиеся ему до колик пару валенок и целую долгую зиму чувствовал себя почти человеком. Правда, привыкнув к ним (когда поизносилась обувка), стал частенько прихварывать, и потому раз и навсегда отказался от дурной привычки заимствовать у «гостей» вещи. Одаривал же он их по-царски: пару раз подгонял прямо к палаткам матерых лосей; однажды, приметив, что бородачи приболели все разом и не могут уже добыть себе пищи, ночью подбросил прямо к пологу их жилища ободранного чубуку. Вот было-то радости тогда в палатке! Поправившись, люди развели возле стойбища своего громадный костер и бросая в огонь куски мяса и поливая его прозрачной, ярко вспыхивающей жидкостью, благодарили Байаная — духа тайги.

Каждый свой визит Чочур обставлял — как заправский режиссер! — всеми атрибутами навещения лагеря существом поистине диким и своевольным — медведем. Издали наблюдая потом за суматохой, каждый раз поднимавшейся в лагере по его уходу, он от души хохотал, сидя на развесистой ветви лиственя-великана.

…Чучуна когда-то (зим, скорее всего, пять-шесть назад) потерял в одночасье всех родных: отца, мать, двоих братьев и сестренку. В тот черный день вдруг пошли трещинами стены, сразу же громыхнул в отдалении страшный гром — это зимой-то! — и своды их жилища рухнули, навсегда похоронив под глыбами камней его близких.

И Чочур ушел от этих проклятых мест. Понял, житья ему не будет: слишком уж часто стали раздаваться громовые раскаты в пору самых лютых морозов. А идти чучуна мог только в сторону Главного стойбища людей — там ужасные те силы (кем бы они ни были!) не так свирепствовали. Видимо, боялись большого скопления двуногих, одетых не в звериные шкуры, а в какую-то, очень хорошо выделанную, разноцветную кожу. Эти люди (если их, конечно, можно было назвать людьми!) входили по утрам в самодвижущиеся пещеры и, знать, добирались в них, куда только желали.

И люди стойбища как-то ухитрялись жить друг над другом. Это он узнал, пробравшись темной ночью в одно из окраинных их жилищ. Построены были эти многоярусные пещеры из гладко обтесанных плит. Вроде бы как знакомый ему по детским играм известняк, но прочный, что твой доподлинный булыжник…

Примерно в дневном переходе от Главного стойбища он нашел в лесу заброшенную седоками самодвижущуюся пещеру и поселился в ней. Как ни старался кричать, упрашивать — находка его так и не тронулась с места. И Чочур понял, успокоенный, что может безбедно провести в ней зиму.

* * *

Он наткнулся на нее, полуживую, в самом конце весны. Очень красивое, гладкое ее тело было все в кровоподтеках, она и дышала-то с трудом. Чучуна заметил пробегавшего невдалеке под кустами зайца, в два прыжка настиг его и, оглушив о ствол дерева, впился зубами в артерию на шее, перервал ее и направил струю горячей крови в полуоткрытый род девушки. Не приходя в сознание, девушка жадно, захлебываясь, пила живительную жидкость. Чучуна вмиг понял: жизнь в это чудесное тело заложена была крепкая. И воспылал к нему, к белому телу, неведомой ему ранее страстью…

Но прежде надо было вернуть девушку к жизни. Не просто напоить свежей кровью, оживить, но и привести в чувство. Чучуна взвалил «добычу» на плечо и, нимало не заботясь об удобствах подобной транспортировки, скачками понесся к своему логову. Ведал: в укромном уголочке, в естественном ледяном погребе, у него припасена едва ли не половина лосиной туши. А в костях этой туши — много, очень много вкусных мозгов. Они скоро поставят ее на ноги: ведь видимых повреждений на девушке чучуна не обнаружил.

Она приходила в себя на удивление быстро. Если можно так выразиться, девушка поправлялась прямо-таки семимильными шагами, но сознание к ней еще полностью не вернулось. Чистый воздух, родниковая вода, неприхотливая здоровая пища оказывали свое первобытное полезное воздействие. Она окрепла настолько, что бродила целыми днями около лежбища чучуны, искала и находила благодаря таинственному седьмому чувству редкие в этих краях съедобные корешки растений и приносила «домой». Девушка и Чочур часто сидели по вечерам у костра и смотрели на звезды. Чучуна при этом обычно пел своим хрипловатым басом древнюю песню их рода: о пришельцах, что нагрянут с юга и принесут с собой беду…

Добыча Чочура была хороша собой — ничего не скажешь, да в том-то все и несчастье, что только хороша собой. Чучуна же ждал от нее осмысленных ответов на свои вопросы, постоянно ей задаваемые, и на те, что таились в глубине его души. Тут следует объявить читателю, что Чочур довольно-таки свободно мог изъясняться на языке сородичей девушки: кое-каким словам людей научила его покойная мать, а большинство известных ему человеческих слов он усвоил, когда бродил вокруг палаток бородатых таежников.

И туманным зябким утром Чочур решился на отчаянный поступок. Он знал в горах один целебный источник, тщательно скрываемый родом чучуна от чужих глаз многие столетия. Омовение в его водах должно было привести девушку в чувство. Но страшное табу пришлось бы нарушить чучуне в этом случае — он добровольно бы привел к источнику не их женщину. И еще знал мудрый от природы Чочур: придя в себя, девушка уйдет от него — уж слишком они были разные…

Стояло почти уже лето. Чочур был сыт и добр. И он повел девушку к источнику.

После первого же погружения ее в теплую целебную воду (когда взгляд девушки немного прояснился), чучуна споро овладел молодой женщиной. Потом он три дня охранял, часто и сытно кормил ее, подолгу купавшуюся в водах источника.

По истечении тех долгих — и таких коротких! — дней она нежно приобняла Чочура и сказала: «Милый чучуна! Отведи меня, пожалуйста, к шоссе. Я хочу домой…»

* * *

И он отвел ее к Большой тропе, по которой часто пробегали самодвижущиеся пещеры. Они не смогли расстаться, и девушка привела его в свое жилище. Разразился грандиозный скандал: как же, мировая сенсация! Позже, когда страсти поутихли, Чочур устроился работать дворником. Работа ему нравилась. Нравилась и девушка.

Но однажды утром он пропел, стоя на балконе, свою древнюю песню, тихо спустился вниз и побежал в горы. Ему было очень легко. И очень тяжело.

* * *

В Рождественскую ночь (он не знал, что эта ночь так называлась) ему почему-то нестерпимо захотелось выйти к тому месту, где он ее когда-то нашел — обесчещенную, полуживую. Там стояла большая самодвижущаяся пещера. Когда чучуна подошел поближе, глаза пещеры зажглись, знакомый голос крикнул: «Чочур!», и на снег выпорхнула женщина — его женщина! — с объемистым свертком.

Самодвижущаяся пещера громко фыркнула, обдала их вонючим синим дымом и уехала.

А они направились к лесу. К далеким белым горам. Уже втроем…

### ПРО МАНЧААРЫ-РАЗБОЙНИКА И СВЕТЛООКУЮ НЮРГУСУН

Случилось это в пору, когда деревья с тихим плачем роняли листву, а солнце, так немилосердно напускавшее зной на Срединную землю, мал по малу остужало с каждым наступившим днем жар пылающего лика своего. Стояла ранняя осень: теплая, сухая, заманчивая для всякого двуногого, избравшего стезю путника. Мнилось потому, что вот-вот последний должен появиться из-за ближайшей опушки леса или спуститься с небольшого, странных очертаний, холмика, как бы маленькой, но гордо-упрямой крепостцей возвышавшегося над обширным аласом…

Чу! Так и есть, некий усталый путник не преминул выехать на алас, не постеснялся направить своего коня к ближайшему стогу сена. Хотя, судя по повадкам этого — похожего на орла, оседлавшего барса— человека, он явно был здесь чужаком. И вряд ли мог когда-либо потрудиться на славу в краях этих косой-горбушей иль вилами. Тем не менее, он по-хозяйски неторопливо выдвинул из пазов длинные жерди, и за поводья подвел белоснежного коня к охапкам сена, им же разворошенного. Пожухшая, побитая дождями верхняя часть стога, видимо, никак не устраивала его в качестве корма для столь благородного животного, как его четвероногий спутник.

Спустя совсем немного времени конь лакомился сочной травой, а хозяин его, развалившись рядышком, поедал (впрочем, нежадно, не давясь) кусок за куском жирную жеребятину, не забывая то и дело прикладываться к кожаному бурдюку с ымдааном[9]. Всякий более-менее пытливый глаз мог заметить, что и человек, и конь изрядно притомились, И первого, и второго после обильной трапезы неудержимо потянуло ко сну…

Очнулись-пришли в себя они от грозного окрика:

— Эй, кто это тут ворует наше сено?! Отвечай, негодяй, пока живой!

Манчаары не спеша разлепил тяжелые со сна веки, молча поднялся, стряхнул сено с одежды и только после этого соизволил процедить сквозь зубы несколько слов. В тот же миг, непонятно каким образом, в его руках оказался ужасающего вида батас:

— А ты кто такая? Хоть и не вижу тебя, но слышу голосок твой звонкий и знаю потому — девица ты. К тому же, думаю, не просто девица, а красавица Нюргусун, о прелестях которой не наслышан разве что глухой… Выходи, не бойся! Я женщин походя не обижаю. Ха-ха-ха!

И Манчаары засмеялся. Раскатисто, грозно, но в то же время как-то весело, призывно. Из-за стога появилось сначала миловидное личико, затем выглянули острые концы вил, и только после этого предстала пред восхищенным взором Манчаары сама Нюргусун. Да-да, та самая Нюргусун, красоту которой не взялся бы описать ни один смертный. Пусть потому каждый вызовет в своем воображении облик божественной красоты — вот это и будет самый правдивый портрет Нюргусун. А досужие разговоры о каких-то сомнительного свойства общечеловеческих эталонах стоят не более, чем фальшивая рублевая ассигнация. Так вот Нюргусун, посверкивая устрашающе (как ей казалось) глазками, повторила слово в слово сказанное давеча.

— Э, да ты, видать, никогда не вылазила из своей юрты-балагана, коль не признала во мне — меня, Манчаары неукротимого, первого на свете объездчика таких диких кобылиц, как ты! — вскричал не то гневаясь, не то притворяясь разгневанным, лихой разбойник. — Ну, все, хватит болтовни!.. Захочешь — возьму тебя, не захочешь — возьму тебя! Решайся, каков же будет твой ответ?

Девушка решительным движением отбросила вилы, но раздеваться не торопилась. Она пробуравила бездонно-глубокими очами глаза Манчаары и, презрительно сплюнув, произнесла:

— Возьмешь меня — отдамся, не возьмешь меня — отдамся. Берегись, дружок! Только мне с тобой — усталым, с дороги — делать нечего. Пойдем ко мне домой. Там накормлю тебя языками оленьими, осетриной жирной, напою сливками, угощу оладьями да сметаной. И потом уж посмотрим, так ли ты хорош, как молва о тебе… А мужа-старика моего еще долго не будет, так что успеем наиграться-натешиться.

Сказала Нюргусун так и повела за уздечку коня разбойничьего. Озадаченный Манчаары поплелся за красавицей, впервые покорившись чужой воле.

И три дня пировали они. И все три дня и пальцем не дотронулся Манчаары до тела красавицы.

На четвертый день, чуть свет, вскочил он на коня своего и сказал:

— Не думай ты, Нюргусун, что я честь твою женскую, по мягкости нрава своего, пожалел. Сердце мое уже давно очерствело к страданиям богатеев — кем бы они ни были… И не думай ты, Нюргусун, что пренебрег я тобой из-за того, что готова ты была отдаться мне в первую же ночь. Брал я таких женщин, и не раз, и всегда с удовольствием. Не скрою… И красота твоя тоже стоила того, чтобы заниматься с тобой утехами любовными. Я сложу песню о светлоокой Нюргусун и оставлю народу…

Нет, Нюргусун, не тронул я тебя по иной причине. Не догадываешься, по какой? Думай, даю тебе на это день сроку!

И Манчаары ускакал на своем белом коне.

* * *

Минул день. Прошла ночь. И явился Манчаары к юной деве. Щедрые подарки привез он красавице, и вынимая их из переметных сум, расстилая-разбрасывая перед онемевшей молодой женщиной шкурки соболиные, украшения серебряные, утварь не виданной Нюргусун красоты, держал такую речь:

— Ну что, — сердце души моей, красивейшая из самых прекрасных женщин, что довелось мне встретить на пути моем жизненном, — надумала, почему пощадил я честь твою женскую, не покусился на нее?

И сказала тогда ему юная Нюргусун:

— Ты потому не тронул меня, Манчаары — разбойник с большой дороги, насильник, не ведающий жалости, — что подумал: негоже оскорблять семейное ложе такого почтенного человека, как мой муж.

Так знай же, господин мой три луны как уже покоится в земле сырой…

И показала Нюргусун ручкой с серебряным браслетом на пригорок, где высился свежий могильный холм.

И ответствовал на это Манчаары:

— Вижу, блистаешь ты более красотой тела, нежели остротою ума… Не страшны мне на этом Срединном мире живые, не убоюсь я на свете том и теней мертвых… А не отважился я оскорбить в этом доме нечто, что издавна, слышал, поселилось в нем. И зовут это нечто — дух гостеприимства… Манчаары же никогда не был приблудной собакой, гадящей там, где его приветили!

* * *

И Манчаары вскочил на белого коня своего. И умчался навстречу ветру, легко кружащему золотые, почти невесомые, монеты осени.

Подальше от того места, где он чуть было не стал преступником…

### КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ. КОМАНДИРА-ЯКУТА ОСЕНЬЮ 41-го…

Он умирал. И он это знал. Спасти его могло лишь чудо.

Находясь между берегами Жизни и Смерти — на узком и шатком мостике, — молоденький командир-якут выбирал. Для этого надо было много думать. И он думал, вспоминал, сопоставлял десятки и сотни фактов. Долгими часами пытался анализировать — и не только события своей жизни, но и общее положение противоборствующих сил на фронтах, даже международную обстановку в целом. И продолжая размышлять, он понемногу — мышиными шажками, как говорят якуты, — уходил в смерть. Пока — в клиническую.

* * *

«Как прекрасен, оказывается, мой маленький алас, когда смотришь на него сверху! Вот серебряная монетка озера, крохотная коробочка юрты, игрушечные отсюда коровки и пара таких же телят, обязательный в это время года дымокур, будто из спичечных палочек сложенный навес над квадратиком загона для скота… И почему-то вдруг появилось это огромное, на всю память, лицо Маайыс. Застилающее собой небо и землю. А, я знаю, я смотрел много фильмов — и немых, и звуковых. Это называется показывать картину крупным планом. Что ж, справедливо. Разве Маайыс не заслужила такой чести?..

Умирать совсем не страшно, когда лежишь в чистой постели, окруженный заботой и вниманием. Там, на поле боя, ночью, было действительно страшно. Я тогда, очнувшись, подумал, что за мной санитары так и не придут. Видимо, наши отступили далеко, в самую глубь оборонительной полосы. И плохо еще, совсем плохо будет, думал я, если живым, пусть и бездвижным, попаду в плен к немцам. Боец Красной Армии, тем более командир, не имеет права сдаваться врагу. Если у него не осталось сил для сражения, он должен умереть — погибнуть с достоинством. Это только солдаты буржуазных стран целыми полками идут в плен, зачем им умирать за власть кучки богатеев? А мне было и есть за что умирать — за свою прекрасную свободную страну, где каждый — хозяин своей судьбы, за наши колхозы и заводы, за наших людей и… за мою Маайыс.

Но за мной ночью пришли. Худенькая девушка-санинструктор и огромный, бородатый мужик, почти дед. Наверняка обозник. Я их хорошо разглядел при свете луны. Правда, говорить не мог, в горле совсем пересохло. И когда помощник санинструктора, прежде чем уложить на брезентовую волокушу, приложил к моим губам фляжку, сразу сделал два-три жадных глотка. И тут же поперхнулся, закашлялся, потому что это оказалась водка. Мужик рассмеялся: «Жить, значит, будешь, паря!» И я еще попросил водки, и мне дали вволю хлебнуть ее, родимой. Как тащили до медсанбата, не помню: то ли потерял сознание, то ли уснул.

Пришел в себя уже в госпитале. Очень далеко от войны, от друзей, от той девушки — моей спасительницы. Рассказывают, что наш госпиталь расположен в небольшом городке на Волге. Те, кто могут ходить, видели в окно полоску этой великой русской реки. И я вспоминаю веселый фильм «Волга-Волга». Как это было давно, и словно — во сне. Жить бы и жить так!.. Мы с Маайыс собирались осенью жениться. А сейчас как раз — осень. Только это военная осень — хмурая, слякотная, холодная. Мирная — она совсем другая: с золотыми березками, с бездонным синим небом, с горячей сенокосной страдой.

Война… Всем хочется жить, а тут надо — умирать. И умирать молодыми, только-только вступившими в жизнь. Это несправедливо. Не по-людски. Хотя… Легко ли тем, кто, воюя за Родину, думают постоянно о своих детях, что останутся сиротами? Останутся без кормильца-отца, будто запропавшего где-то на охоте. Без добытчика… А сколько детей я — боец Красной Армии Нюргун Петров — оставил без отцов? Много. Но ничуть об этом не жалею, потому что эти отцы были фашистами. Лучше расти совсем без отца, чем при отце-изверге, людоеде. Да, фашисты — людоеды. Они пришли на нашу землю охотиться на нас, они хотят превратить нашу обширную Родину в одно большое охотничье угодье. Нет, их детей не надо жалеть! Без таких отцов, быть может, они вырастут людьми.

Но для этого надо победить фашистов, истребить их разбойничьи орды… Знаю, Красной Армии сейчас приходится трудно. Устоит ли она перед мощью одетых в стальную броню аджараев-абаасы? Должна. И устоит. А вдруг… Тогда случится непоправимое. Большие народы Советского Союза — пусть через десятки лет, — но снова станут свободными, доживут до Победы. А мой бедный малочисленный народ сгинет в пучине истории, и память о нем пропадет-исчезнет в бездне времен. Еще в царской России тупоголовые чиновники разрабатывали планы вытеснения якутов на мертвые просторы Севера — по сути, на верную смерть. Благо, тогда нашлись и в царском правительстве светлые головы, вовремя остановили безумцев. Но фашистов никто уже не остановит…

Подлая мыслишка не первый день точит мой мозг: а что, если ускорить свой уход из жизни? Ночью сорвать повязки и умереть с мыслью, что Красная Армия обязательно победит… «Умереть с верой в Победу» — звучит красиво. Но и только. Нет, надо жить с верой в Победу, сражаться за нее! Я не имею права умирать сейчас, когда решается судьба моего народа, всей моей страны. Решается в битвах, что происходят на земле, а не в далеких Небесах. Не дряхлые старцы в белых хламидах и с обручами над головами просто так, за здорово живешь, присуждают кому-то Победу. Ее надо вырвать в кровавой схватке с коварным и сильным врагом. И здесь, на земле…

На земле… А может, я не прав? Ну, не совсем прав? Немного, чуточку, самую малость — не прав… Ох, и лезет же в голову всякая чушь! Чушь? Но ведь сам товарищ Сталин с началом войны повернулся лицом к православной церкви. И он, как всегда, прав: враг не станет разбираться, крещеный ли перед ним человек или убежденный коммунист. Ты для него прежде всего советский — тот, кого следует уничтожить или поработить.

Сталин и православная церковь… А почему же тогда не Петров и Юрюнг Аар Тойон? Ведь последний наш — якутский — бог, и должен помогать своим. Не фашистам же он будет прислуживать! Может, стоит обратиться с просьбой к нему? Не ради спасения собственной жизни, я — коммунист, и таких подачек себе не желаю. Ради народа своего, ради продолжения борьбы с ненавистным врагом я попытаюсь выпросить себе кусочек жизни. Народ без боотуров-защитников — не народ. И я — один из них — не имею права сейчас умирать. Мне много не надо. Лишь бы довоевать до Победы…»

* * *

И он увидел Победу. Он стоял на ступенях, ведущих к логову поверженного зверя, и расстреливал из автомата серое фашистское небо. И он погиб в Берлине назавтра после Победы от пули скрывавшегося в развалинах эсэсовца.

В нагрудном кармане убитого старшего лейтенанта Петрова нашли заявление, в котором он просил исключить его из партии как недостойного носить высокое звание коммуниста.

* * *

Воистину, в тяжелые времена бьют врага всем имеющимся оружием. И нет в этом ничего зазорного…

### Палица

Ку-Чу был большой мастер делать палицы. И потому — уважаемое в орде лицо. Так, в почете и славе, прожил он много зим, весен и лет. И, казалось, счастливая пора эта будет продолжаться до того самого дня, когда однажды Великий Дух пещеры не надумает самолично прикрыть ему веки. Навечно, навсегда. Вот только обязательно с одним хитрым условием, относящимся лишь к избранным из Людей Белой Луны — о нем будут слагать песни. И каждый раз, как вспомнят о Хромом Ку-Чу, он будет оживать на время и, невидимый, присаживаться к огню. Поистине это великая честь — оставаться в орде и после смерти!

… Но теперь ничего этого уже не будет. Вчера Ку-Чу прилюдно объявили бесправным отщепенцем и нахлебником. Отныне его окружение — немощные старики и старухи, которым из одной жалости бросают полуобглоданные кости да пересохшие коренья. Тяжело привыкать к новому для него положению. Да делать нечего, решение вождя — не бездумный крик ночной птицы. Не зря ведь считается, что его устами порой вещает сам Великий Дух.

Было бы еще полбеды, коли его одного обрекли на столь позорное и жалкое существование. Нет, такая же участь, скорее всего, ожидает и всю его семью: жену, сына, любимицу дочь. Ха-Ру, по своему обыкновению, не раздумывая, решится нарушить священные законы, установленные предками. О, этот человек ничего не боится!

Тяжкие мучения ему предстоят, но волю Ку-Чу им не сломить. В неподдающиеся исчислению древние времена, когда только-только набирало силу диковинно-чудесное Древо Жизни и наполнялись прохладной влагой первые водоемы, получил человек от Великого Духа бесценный дар — прочную, увесистую, ухватистую палицу. Сделав ее продолжением рук своих, по совету того же Мудрого Создателя, двуногий стал непобедим и бесстрашен. Теплые шкуры добытых зверей защищали его тело от холодных ветров, яркие языки никогда не затухающего в пещере огня жадно облизывали вечерами жарящиеся на вертеле оленьи иль кабаньи туши. Жить бы человеку, да радоваться, не забывая воздавать время от времени должные почести могущественному Покровителю своему.

Ан нет! Третьего дня на охоте случилось неслыханное дотоле злодеяние. Дерзкий, вспыльчивый, неукротимого нрава предводитель орды, разъяренный неловкостью молодого Ми-Ту, обрушил вдруг свою беспощадную палицу на голову бедного юноши. Более того, раскроив ЧЕЛОВЕКУ череп, вождь издал победный вопль, коим Люди Белой Луны звездное множество раз отмечали победу над зверем. Конечно же, увечного Ку-Чу в тот злосчастный день (как и во все другие) не позвали с собой на охоту. Он мирно сидел на излюбленном своем месте у входа в пещеру и покрывал красивой вязью резьбы палицу младшего сына вождя.

И когда к закату дня усталые и молчаливые люди на плечах принесли бездыханное тело Ми-Ту, когда узнал мастер о кровавой расправе на охоте, он во всеуслышание заявил Ха-Ру: «Ты опозорил имя человека, вождь! Ты испоганил своим поступком дар Великого Духа. С этого дня я отказываюсь мастерить для вас оружие. Вы не умеете его применять. Пусть мой грех перед племенем будет велик, но твой — неизмеримо больше, вождь!»

Убийца себе подобного поначалу вроде как оторопел от слов тихого до сего дня хромоножки, потом тупо воззрился на него сверху вниз и, хохотнув, процедил сквозь зубы: «Слюнтяй ты, Ку-Чу! Племени без палиц нельзя, и это тебе известно. Значит, будешь мастерить их и далее. А как поступать с нерадивыми охотниками, решать мне! Я — вождь». И небрежно отпихнув наглеца в угол, Ха-Ру важно прошествовал к огню.

Никто из обитателей пещеры не проронил за этот долгий вечер ни слова. Все думали о том, что вот так, неожиданно, грянули иные времена. И, видать, ощутимо ближе стал тот страшный Черный день, в неминуемый приход которого довольные своей жизнью Люди Белой Луны, честно говоря, уже и не верили. Да, как оказалось, рановато радовались. Они-то, беспечные, про него перестали вспоминать, а День этот по-прежнему не упускал их из виду. И никогда не забывал.

Пелось же в том сказании старинном о Дне страха вот как:

Умрет в небе светило,

Мрак охватит сердца людей,

Людей не Белой Луны —

Черных убийц…

«Нет, мы никогда не уподобимся зверям, — думали гордые собой Люди Белой Луны. — У нас вдоволь еды, пещеры наши просторны, и в них всегда пылает благословенный огонь». Но что-то случилось же с Ха-Ру, который, пусть и в гневе, так легко поднял руку на своего сородича, на человека? А непонятное поведение Ку-Чу, вдруг объявившего, что перестает мастерить для орды палицы?

Было о чем задуматься Людям Белой Луны. Было…

* * *

Ку-Чу держался.

Прошло лето. Проклиная его упрямство, в слезах покинула мир живых улыбчивая некогда Ру-Та, жена. Угасающей тенью скользила по пещере дочь. Вконец сама обессилевшая, пыталась ухаживать за умирающим братом.

Не до веселья было и остальным Людям Белой Луны. Еды не хватало. Чуть ли не на каждой охоте ломались изношенные палицы. А новых, кроме Ку-Чу, никто не умел делать. Чтобы подчинить своей воле ненавистного изгоя, вождь до полусмерти избивал его, морил голодом. А как-то дождливым утром, выгнав всех из пещеры, не побрезговал даже обманом взять над ним верх: «Ку-Чу, одумайся, начни снова делать палицы, если не желаешь зла своей орде. Пойми, глупец, что на нас, безоружных, могут напасть чужие люди. Это будет пострашнее, чем смерть одного олуха…»

Но Ку-Чу рассмеялся в глаза вождю.

Ку-Чу держался.

* * *

В конце осени на их стойбище напало соседнее племя. Оно когда-то считалось слабее орды Белой Луны. Но все воины врага были вооружены превосходными палицами. Их мастер, как и Ку-Чу, знал свое дело.

Победители убили всех мужчин, увели с собой женщин и детей. Но не тронули Ку-Чу. Так повелел их вождь. В издевке кривя толстые губы, он сказал Ку-Чу: «Ты оказал нам великую услугу, мастер! И потому я оставляю тебя в живых».

* * *

И сидел Ку-Чу один в пустой пещере.

И думал, думал, думал…

### О ТОМ, КАК СО-ДО. ПРИЗНАЛИ ЧЕЛОВЕКОМ…

Чему-то изредка радуясь, он мычал под нос СВОИ песни, слова которой не мог разобрать ни один из его сородичей. Хотя в Главной пещере по вечерам всегда было многолюдно.

Когда его неосознанно еще стремящейся к свету души касалось краешком легкого крыла небесное создание под неведомым никому в те благословенные времена именем Вдохновение, он начинал мучительно думать. И услышать эти мысли мог только Создатель. Если бы захотел.

И хорошо было, что о думах его не догадывались те, с кем он делил пищу и кров. Ибо братья вождя в тот же день без всякой жалости сбросили бы его в пропасть. Так было принято поступать в орде с теми, кто начинал вести себя не как все. Подобное поведение исстари считалось весьма опасным, предосудительным, более того — заразным, как и всякая тяжелая, неизлечимая хворь.

* * *

Его звали Со-До. Правда, он не знал, что его так зовут. Как и того, что люди с очень давних пор привыкли давать такие прозвища увечным своим сородичам. Вроде бы и людям, и вроде бы не совсем еще — ну, нечто среднему между человеком и дикими свирепыми созданиями, пожирателями сырого мяса. У которых тела, словно у зверей, покрыты густой шерстью, а сами они, общаясь между собой, не разговаривают, а издают жуткие утробные звуки, скорее похожие на бессмысленное рычание.

И Со-До страстно хотелось, чтобы люди признали в нем своего, такого же, как они. Не лучше, не хуже — просто похожего на них, понятного им. Но как этого добиться? Болезненно-наблюдательный, не отличающийся в этом от всех ущербных с рождения, он уже в раннем детстве заметил, что остальные обитатели пещеры каким-то непонятным ему образом общаются между собой. Даже самые маленькие дети умеют по-особому шевелить губами и ухитряются таким манером передавать окружающим свои желания. И — что для него было по-настоящему важно! — свои мысли.

Стоит вождю, к примеру, хоть немного поразмять губы, как все стремглав бросаются выполнять его поручение, которое для Со-До, конечно же, так и останется навсегда загадкой. Или взять того же недоноска-балагура — только раскроет этот пройдоха щербатую свою пасть, как все так и покатываются со смеху. А старуха со слезящимися глазами, посредством нехитрого шевеления синюшного цвета языком вызывающая приступы слезного недержания у женщин и появление суровых морщин на челах охотников?

Видит, видит Со-До, что он не такой, как все. И ведомо Со-До, что никогда не будет суждено познать ему способ общения, который избрали для себя его сородичи. Хотя твердо усвоил и смог убедить себя: ни в чем остальном он не уступает не то что простому охотнику, но даже вождю. Он умен, статен и силен.

И все же, как это тяжело и унизительно — постоянно ощущать себя последним дикарем среди людей! Осознавать всем естеством своим, чувствовать, что сородичи его ушли куда-то далеко вперед, оставив его — недочеловека — на полпути между собой и жутковатого вида мохнатыми чудищами. Язык жестов, которым в совершенстве владеет Со-До (и это понятно ему!), — не что иное, как грубое, неуклюжее средство выражения своих желаний и потребностей, принятое у диких.

Неведомо, сколько бы еще продолжались душевные терзания Со-До, если бы однажды вечером он вдруг не стал случайным свидетелем обыденного, но вдруг как-то совсем по-иному раскрывшегося для него события. Да, да — именно раскрывшегося, обнаружившего неожиданно свой потаенный, только пока одному Со-До понятный, смысл. Так и оставшееся незаметным для благополучных, здоровых его сородичей событие то, а лучше сказать — явление, было воспринято измученным постоянными болями сознанием Со-До как знак свыше, наконец-то поданный ущербному порождению своему Великим Духом.

Крохотному карапузу, на свою беду польстившемуся в тот вечер красиво отсвечивающим угольком из Большого костра, оказалось, суждено было Небесами стать для Со-До невольным проводником в иной, доселе не познанный еще никем таинственный мир Творца всего сущего. Несмышленыш, хоть и вскрикнул жалостливо, не отбросил в сторону больно кусающийся кусочек умирающего огня, а показывая всем столь рано пробудившийся в нем мужской характер, мстительно размазал уголек по не слишком ровной поверхности пещеры.

И — случилось чудо, и будто вспышка божественного света озарила вдруг сумрачный мир перед глазами Со-До. Он понял, что отныне — не одинок; что он, наконец, нашел способ воссоединения со своей ордой. Малыш, сам не задумываясь об этом, заговорил неожиданно на ранее никому неизвестном, недоступном для двуногих языке — языке изображений. Это был новый язык. Понятный не только избранным, всем! И Со-До научится разговаривать на нем. Ведь обожженные пальчики ребенка непроизвольно, но нарисовали зажатым в них угольком первую в мире картину.

* * *

Прошло много дней и ночей. Со-До их не считал. Вечерами он брал из затухающего костра пригоршню угольков и уходил в глубь пещеры. И там — почти в темноте, почти вслепую — упорно разрисовывал непонятными каракулями мрачные, местами сыроватые стены их древнего жилища.

Но всему на свете приходит конец. И однажды на рассвете Со-До нарисовал пляшущих людей. Нарисовал на гладкой стене, почти у входа в пещеру, где по утрам всегда было светло. И себя изобразил среди тех танцоров — высокого, несколько потому выделяющегося, только при этом — точно такого же, как остальные. Все пляшущие находились в одинаковых позах, делали одинаковые жесты, одни и те же движения.

И тогда колдунья, та самая старуха со слезящимися глазами, громко объявила, обращаясь ко всем: «Этот несчастный говорит нам, что он такой же, как мы все!»

* * *

И только вождь смотрел на Со-До задумчиво и подозрительно. И глухие еще, пока до конца не осознанные разумом страхи терзали его темную душу. «Нет, никогда ущербная Луна не сравнится в яркости и великолепии с Луной полной, признанной владычицей ночного неба», — успокаивал он себя. «Какой из увечного Со-До соперник тебе, великому!» — шептала ему хитроумная красавица Ру-Ти, коей в ту холодную зиму выпало счастье согревать ложе вождя.

* * *

Вот только была в ущербности Луны какая-то странная, таинственная привлекательность… И почему-то верная Ру-Ти нет-нет да и поглядывала своими влажными, призывными глазищами в сторону хмурого верзилы Со-До…

А тот, сосредоточенно мыча и поплевывая изредка на стены, малевал и малевал себе — уже охрой — диковинные, но до жути живые картины.

### ЧУДОВИЩЕ

Го-Май любил мясо.

Не так, понятное дело, как любил его вождь, Ту-Си. Тот при случае, чего греха таить, прямо-таки обжирался сочной олениной. Мог в один присест съесть половину туши жареного на вертеле двухтравого самца. Съесть — и еще не насытиться. Потому как и сам был чрезмерно, чрезвычайно велик и объемен. Можно даже сказать, необъятен.

А уж бездонная утроба его легко могла бы принять в себя, вместить и вторую половину оленя. Но вождь был на диво справедлив и человечен. И потому частенько ходил не то чтобы голодным, но уж вдоволь не наевшимся — это точно.

Так вот, Го-Май любил мясо. Но однажды случилось так, что он, при всей своей любви к упомянутому белковому продукту, половину полагавшегося ему увесистого куска оленины отдал однорукому старику Хо-Ру. Отдал просто так, пожалев бедного, вечно голодного попрошайку. Все охотники, конечно, смеялись над ним. Недоволен был и Ту-Си. А уж как негодовала его дражайшая половина Ра-Ню! Хотя, как обычно, Го-Май первым делом поделился мясом с ней и с маленьким сыном. А этому несчастному старикану уделил часть уже от своей доли, от двойной доли удачливого добытчика.

Что подвигло его на сей неслыханный доселе поступок, Го-Май в тот злополучный день так и не понял. Знал одно: с некоторых пор в нем поселилась некая непонятная сущность, которая иногда требовала поступать не совсем так, как принято было в орде с незапамятных времен. Главной заповедью людей испокон веков считался мудрый закон выживания, принятый на веру еще в те стародавние годы, когда на ночном небе прогуливались две луны. И гласил этот древний закон: никогда не поступай в ущерб себе, проливай пот и кровь лишь для пользы своей и близких своих.

Какого же рожна ему было делиться мясом с никому не нужным приживалой, издеваться над которым считалось среди обитателей их пещеры едва ли не хорошим тоном? Вот и думай. Но это еще полбеды, как говорится. Казалось бы, отдал кусок, ну и ладно — будто собаку приласкал лишний раз. Но нет! Все вокруг стали смотреть на него, как на опасного смутьяна, как на безумца, от которого не знаешь, чего ожидать в обозримом будущем. К тому же, видать, тот, полузабытый уже, случай вспомнили, когда несколько лун назад сподобился Го-Май совершить уж вовсе неслыханный ранее в их краях поступок: он не добил, как полагалось, поверженного в битве врага-иноплеменника, а отпустил его с миром. Да еще имел наглость рассказать позже об этом колдуну!

Порядку ради все же следует внести здесь одно важное уточнение: Го-Май направился тем душным вечером к пещере колдуна в большом смятении душевном, в расстроенных чувствах — как же он так оплошал-то с врагом, что же это приключилось с ним такое? Колдун принял щедрое подношение охотника с немалым достоинством, правда, и не без удовольствия. И честно втолковывал Го-Маю аж до заката дневного светила все известные ему от предков — таких же колдунов — заветы, установления и запреты. Добросовестно, с обязательными в подобных обстоятельствах дикими ужимками и пеной изо рта увещевал его и стращал. И, казалось, сработало же!

Но… Крепко, знать, взяли Го-Мая в оборот те неведомые силы, та жуткая своей загадочностью сущность. Свидетельство чему — новый странный поступок охотника, уже не поддающийся никакому разумному толкованию. Одарить куском жареного мяса никчемного приживалу, которому и корешок-то сухой кидают соплеменники разве что ради забавы! Ни детей, ни близких других родичей — кому он нужен, какая выгода орде от его бесполезной жизни? И надо же, отличился именно Го-Май, а не кто другой. Молодому охотнику было отчего задуматься…

А рано поутру они обложили лежбище матерого волка-людоеда. Обложили удачно, плотно. Го-Май, по праву считавшийся одним из лучших охотников, первым направился к поваленному бурей громадному дереву. Там, в прохладной тени, на мягкой моховой перине и почивал после ночных трудов свирепый хищник. Го-Май с ног до головы был натерт-намазан особой колдовской смесью, скрывавшей его невыносимо-тяжелый, удушливый для всякого зверья человеческий запах. И сильная рука его крепко сжимала древко копья, уже нацеленного в сердце, казалось, беспечно дремавшего зверя.

Но что это? Метнув копье, Го-Май тут же ощутил, каким слабым получился бросок. Вместо того, чтобы намертво впиться в средоточие волчьей жизни, острый наконечник оружия лишь вяло воткнулся в почти что каменное, покрытое броней мышц туловище хищника. Оскалив желтые клыки, грозно рыча, волк одним прыжком перемахнул через дерево и скрылся в зарослях тальника.

Го-Май был не просто ошарашен-оглушен своим промахом, он был сражен наповал. Хотя никто и не проронил обидного для него слова, молодой охотник сразу почувствовал себя изгоем, отщепенцем. Ведь он упустил не только редкую и ценную добычу, теперь он — и только он! — будет повинен в новых страшных бедах, что ожидают его соплеменников. А волк начнет мстить, и мстить жестоко. В этом никто в орде не сомневался. На то он и умный, могучий зверь.

Необычно молчаливыми, угрюмо задумчивыми вернулись охотники в пещеру. Никто в тот день так и не заикнулся о следующей облаве, о найденных близ недальнего говорливого ручья свежих лосиных следах. Го-Май же от охватившего его отчаяния не находил себе места. Ночью то и дело вскакивал с теплой лежанки, чтобы, скрипя зубами, бесцельно и подолгу бродить по темной и холодной глуби пещеры. И вдруг его будто осенило: в непростительном и позорном промахе виноват старик-приживала! Го-Май был голоден, а голод — об этом известно любому малютке! — тот еще помощник в охоте. Как же долго он доходил своим тупым умишком до столь простого, прямо на поверхности лежащего объяснения…

Го-Май яростным рывком поднял старика с жалкой его постели и, весь поддавшись гневному порыву, хлестко ударил беспомощного калеку по лицу. Тот беззвучно, подстреленным олененком, рухнул на землю и тихо-тихо, будто про себя, горько заплакал. Глядя на его тщедушное тельце, на мелко подрагивающие худые плечи, Го-Май поначалу не испытывал никакой жалости. Вид заслуженно наказанного не должен пробуждать в человеке иных чувств, кроме как чувство праведного презрения.

И тут случилось нечто и вовсе непонятное. Внезапно Го-Май почувствовал, как в груди его зародился-затрепетал какой-то крохотный теплый комочек. Постепенно он стал расти, потихоньку, но верно согревая своим нежным дыханием заледеневшее от гнева и холода тело молодого охотника. И приятная легкая судорога прошла по всей плоти его, и сами по себе широко раскрылись глаза, с недоумением и болью уставившиеся в руку, посмевшую обидеть безвинного человека.

«Что это со мной? — с тревогой и страхом думал Го-Май. — Чудовище, получается, сумело овладеть не только моим духом, но и телом. Я весь отныне в его власти. Я стал немощен, и с этой ночи вид мой будет вызывать у соплеменников лишь брезгливость. Некогда первый воин и охотник орды, я потерял все свое мужество и доблесть. И злобные беззубые старухи будут смеяться надо мной, и будут правы…»

Но размышлял так его холодный разум, а сердце — или то, что поселилось в нем, — велело Го-Маю склониться над плачущим стариком, бережно приподнять его и отвести к костру. И там молодой охотник раздул огонь, принес из отложенных на зиму припасов немного сушеного мяса и на славу угостил увечного бедолагу.

* * *

И не стал после этого Го-Май, как опасался, всеобщим посмешищем. Он так же гордо нес свою голову, так же крепко и надежно стоял на ногах, так же верна была его рука. И многие его соплеменники, видя это, пытались подражать молодому охотнику.

* * *

Вот так впервые в Подлунном мире проявила себя Совесть…

### ЗАПАХ СВЕЖЕЙ ХВОИ

Странные вещи стали происходить вдруг с отважным молодым охотником по прозванию Чу-Лу. И происходить они стали совсем с недавних пор. Однажды утром он ни с того ни с сего — средь самой лютой зимы — ощутил-вынюхал чуткими ноздрями запах свежей хвои. Только неоткуда было взяться этому чудному вестнику весенних лесов в спертом воздухе пещеры. Тем более с ее наглухо занавешенным толстыми шкурами единственным входом-проемом.

Но было, повторяем, утро. И привычный сумрак, царивший в обиталище многих десятков людей, едва-едва начали разгонять яркие сполохи от раздутых женщинами костров. И вот отблески живительного пламени выхватили из темноты пещеры очертания тоненького тела. Эту девушку звали Ту-Ю, и она старательно крошила сейчас крохотным кремневым ножичком упругие и скользкие тельца съедобных корешков.

В другое время Чу-Лу просто повернулся бы на другой бок, чтобы еще чуток понежиться до строгого побудочного окрика вождя. Но тут он, затаив дыхание, и сам не замечая этого, почему-то принялся напряженно следить за каждым движением девушки. И Чу-Лу приятно было наблюдать за ней, и не было в этой слежке обычного вожделения самца или трепетного чувства предвкушения добычи, испытываемого затаившимся в двух шагах от жирного оленя охотником. Это было что-то другое. И ноздри его щекотал запах свежей хвои…

Прошло немало дней. И было их, пожалуй, поболее, чем вместе взятых пальцев на обеих руках и ногах. Давно забыл Чу-Лу о странном запахе свежей хвои, хотя по-прежнему зорко продолжал наблюдать за единственной дочерью старого колдуна. Молодой охотник даже спать ложиться стал немного раньше обычного, чтобы просыпаться по утрам вместе с женщинами. Не менее удивительным было, что полный сил Чу-Лу перестал подкарауливать на заветных узких тропинках юных сверстниц. Правда, когда совсем уж донимало его известное мужское желание, он набрасывался на одну из самых перезрелых и потому покладистых самок орды и споро овладевал ею. Причем делал это без какой-либо страсти, будто в некоем забытьи, помрачении рассудка.

И был Чу-Лу, как мы упоминали об этом, смелым человеком. Не всякий отважится залезть в логово пещерного медведя, не понукаемый к тому чьей-то беспощадной волей. А сегодня молодой охотник, когда у многих, несравнимо с ним именитых и сильных, сородичей откровенно тряслись поджилки, сам вызвался в одиночку добить матерого и озлобленного зверя-людоеда. Не было у охотников времени ждать, пока околеет затаившийся в лежбище подраненный ими хищник. Слишком далеко ушли они от стойбища, выслеживая лютого врага. И бродили теперь где-то рядом — чуть ли не бок о бок с ними — вовсе не дружелюбно настроенные к чужакам хозяева сих благодатных краев.

Вождь молча протянул Чу-Лу тяжелое копье, доселе не знавшее промаха в его руках, и посмотрел молодому охотнику в глаза. Юноша увидел в этом взгляде твердую в него веру, одобрение его храбрости и… горечь сожаления: не мог вождь позволить себе совершить столь желанный душе, но и столь же необдуманно опасный поступок. А продолжавшие в тот миг праздновать труса углядели в глазах и в щедром его жесте лишь воздаяние последних — прощальных! — почестей уже почти растерзанному медведем удальцу. Нет, и эти бы охотники тоже без особого страха полезли в пещеру зверя, но только по принуждению, только выполняя приказ вождя. Чу-Лу был смелым от природы, а те, другие, — по необходимости. И вождь знал, кто чего стоит.

Чу-Лу с благодарным поклоном принял врученное ему грозное оружие, три раза издали его уста звонкий орлиный клекот, и юноша ловко стал взбираться вверх по каменной гряде. Вскоре он оказался на узком и длинном подобии площадки. Смрадный запах, идущий из глубины пещеры, доносился сюда даже на расстоянии доброй четверти броска копьем. Чу-Лу остановился, не торопясь огляделся и размеренным упругим шагом двинулся к логову зверя…

И когда все было кончено, когда громадный медведь-убийца прорычал в последний раз уже с копьем в оскаленной пасти и перебитым позвоночником, Чу-Лу ощутил знакомый запах свежей хвои. Он будто заполнил чудесным образом немалое пространство зловонной недавно пещеры. Чу-Лу понял, что это был запах радости, запах чего-то неведомого, что находится всегда рядом, хоть и скрыто до поры от его взора. Он устало вытер с лица пот, на миг зажмурил глаза и тут же вскрикнул от неожиданности. Как всегда застенчиво улыбаясь, в двух шагах от него стояла красавица Ту-Ю — дочь колдуна.

— Это ты, колдунья, помогла мне сразить чудище? — мысленно спросил юноша у девушки.

— Нет, меня ведь не было рядом с тобой, — ответила Ту-Ю. — Тебе помогла моя ЛЮБОВЬ.

— А что это такое — любовь?

— Это ведомо лишь моему отцу-колдуну… Но он сказал, что ты ЛЮБИШЬ меня. И что я тебя — тоже.

— Тогда я знаю, как пахнет любовь. У нее запах свежей хвои.

— И ты ТОЖЕ его чувствуешь?! — воскликнула Ту-Ю.

Чу-Лу открыл глаза, и девушка исчезла. В пещеру, сторожко вглядываясь в вытянувшуюся тушу мертвого медведя, пробрался вождь.

— Думал, еще успею тебе помочь, — просто сказал он. — А ты справился сам.

— Мне помогла любовь Ту-Ю, — ответил молодой охотник.

— Любовь? — спросил удивленный вождь. — Но тут ведь никого нет.

— Она есть везде, где пахнет свежей хвоей. И где есть я и Ту-Ю…

* * *

Это был первый брак между мужчиной и женщиной, заключенный по любви. Люди вдоволь напились на свадебном пиру хмельного отвара, приготовленного отцом первой невесты, и прославляли смелость Чу-Лу и красоту Ту-Ю. И мудрый старый колдун пытался объяснить сородичам, что же это такое — любовь. И многие его поняли. А многие решили, что старец сошел с ума. И долго еще оставались обычными самцами и самками. Так им казалось проще. И удобнее.

* * *

А назавтра после празднества случилась большая битва. И счастливый Чу-Лу потрясал окровавленной палицей над телом поверженного чужака.

Но запаха свежей хвои он уже не чувствовал…

### ЯМА

Людей в орде было много. Даже слишком много. Так, во всяком случае, считал вождь Хо-Ту. Ладно, раз уж нельзя всем поголовно быть охотниками-добытчиками, то хоть побольше бы выделил им Небесный дух выносливых и сильных женщин. Как бы не так — в пещере проходу нет от вопящих и стонущих, а на что Хо-Ту сдались эти сопливые малыши да старики немощные! Обуза одна, к тому же еще каждодневно есть-пить требующая. Слишком уж теплой прошлая зима выдалась, на его голову…

* * *

Ворочаясь на мягкой двойной подстилке, вождь думал ранним осенним утром о другой зиме — предстоящей. Вряд ли будет она столь же милосердна и добра к людям Белой Птицы. Это как смена дня и ночи — побаловала тебя зима ласковая, с частыми оттепелями, в следующий раз жди и готовься к лютой, вьюжной. И колдун неспроста проталдычил все лето: мяса и шкур потребуется для грядущей зимовки не в пример больше, чем обычно. Коль не случится какого чуда, половины орды, мол, недосчитается вождь к заветной Поре уходящего снега.

А лето уж прошло, и деревья потихоньку листву сбрасывать начали. Они — не люди, им зимой почему-то без одежды теплее. Вождь хмыкнул: каждый волен готовиться к наступлению холодов, как ему вздумается. Пусть даже так, совсем уж по-сумасшедшему. Но ведь умудряются же эти деревья, казалось бы, оголившиеся вовсе не ко времени, выдержать суровое дыхание Духа морозов! Почему? В чем их секрет?..

Нет, не над тем ломает голову вождь! Что ему деревья, ему о спасении людей думать надо! Хо-Ту снова беспокойно заворочался, приподнял голову и оглядел спящих. Хоть и не молод годами, но пока по-прежнему остер его ум. Он это знает. И потому знает еще Хо-Ту, что много людей — скорее хорошо, нежели плохо. Чем многочисленнее, тем сильнее орда. Вот только как прокормить, как сохранить ее?..

Вот уже к выходу потянулись гуськом женщины. Проходя мимо, тихими голосами окликают друг дружку, так же осторожно будят заспавшихся. Покорные мужской воле, преданно и бескорыстно любящие, всегда готовые работать до изнеможения ради благополучия орды… Всплакнул во сне ребенок, будто кто-то всеведущий заранее поведал ему об ожидающей его горькой доле. Бедные женщины, бедные дети и старики…

На глаза вождя навернулись нежданные слезы. Он резким движением смахнул их с ресниц. Затем привычно, лежа, с хрустом потянулся, зевнул. Хо-Ту не будет плакать. Хо-Ту найдет мудрое решение. На то он и вождь.

Вскоре завозился на облезлой волчьей шкуре увечный Су-Та. Он — пташка ранняя. Был таким и в пору былой своей славы удачливого охотника. И теперь, даром что ноги переломанные едва передвигает, привычке подниматься с зарей не изменил. Пробормотав нечто нечленораздельное, но явно ругательного содержания, Су-Та заковылял к Большому костру — поддержать огонь.

И вдруг вождь ни с того, ни с сего, словно кто неведомый приказал ему, стал напряженно следить за передвижениями калеки. Сколько раз он наблюдал эту его странную походку, слышал жуткое полудыхание-полусвист, вырывающийся из продавленной груди Су-Та! И ничего. А тут, этим утром…

Необычные, вертлявые, скользкие мысли зароились в голове вождя. И все — он уверен — связанные накрепко с судьбой орды, с ее выживанием. Да вот беда, никак их не ухватить. Пока он старательно морщит лоб, след простывает проклятых мыслей.

Погоди-погоди, вождь… А вспомни-ка, где и как изувечил себя Су-Та? Конечно же, провалившись на весенней охоте в заброшенную медвежью берлогу, к тому же изрядно углубленную талыми водами. И даже сохрани он тогда ноги, вряд ли бы без посторонней помощи выбрался из той ямы-западни.

А что, если?.. Яма… Яма! Им нужно выкопать яму и загнать туда Ревущего исполина. И тогда — вместе с сушеной олениной, целой горой собранных женщинами впрок съедобных кореньев — зимних припасов им вполне хватит до звонкой песни ранних капелей.

Задуманное Хо-Ту — какие тут могут быть сомнения? — путь к спасению орды. Самый верный путь, легко осуществимый замысел. Они загонят большого, сильного зверя в яму и закидают сверху тяжелыми камнями. И все — орда переживет самую студеную зиму. Но… Радости не было. Хо-Ту чувствовал лишь глубокую скорбь. Вождь знал, что так, как он задумал, нельзя поступать с детьми Великого Небесного духа.

* * *

Яма получилась на славу — глубокая, умело прикрытая сверху на вид мощными, разлапистыми, на самом деле — очень хрупкими ветками. Огромный, не ожидавший подвоха зверь провалился в нее по самую макушку. Племя Белой Птицы лакомилось его мясом и жиром всю на редкость долгую зиму.

* * *

А недостойное человека свойство разума — способность к Коварству — так и прижилось с тех стародавних времен в среде двуногих.

Не зря говорят: единожды оступившись…

### ТАЙНА

Ми-Ну очень любил смотреть на звезды. Хотя твердо знал: от них проку никакого. Висят на небе, сверкают себе и ни до чего им дела нет. Конечно, заманчивые, веселящие глаз — тут ничего не скажешь. Опять же — загадочные, без устали между собой перемигивающиеся. Видимо, подающие друг другу какие-то тайные знаки.

Вот только людям от этого не тепло, не холодно. До звезд не дотянуться, не добросить камнем. Они — что отблески костров далекого чужого стойбища. Но для чего-то вывешивает же их чуть ли не каждый вечер Великий дух? Редкое ночное небо не бывает усыпано звездами.

Правда, поначалу Ми-Ну обижался, когда в безлунные дождливые ночи Создатель оставлял их объятую ледяным дыханием надвигающихся холодов долину без своих ярких огоньков. Пусть они не могли светить как полная белая луна, пусть они не согревали их своими живительными лучами, подобно солнцу, но все-таки людям было бы с ними не так тоскливо и одиноко.

Потом до Ми-Ну в один из таких ненастных вечеров дошло: Великий дух просто не любит исходящее слезами небо, равно как и неистовствующий при его явном попустительстве колючий северный ветер. Получалось, что лишая зарвавшееся небо чудесных огоньков, Создатель показывает людям свое расположение, сочувствие. Значит, эти огоньки еще надо заслужить.

«Так-так, — размышлял далее Ми-Ну. — Даже если мне, наблюдателю со стороны, приятно смотреть на сверкающее звездами небо, то что же должно чувствовать оно само? Какие испытывает ощущения, когда Великий дух зажигает на его необъятной груди эти переливающиеся всеми цветами радуги камешки? Наверное, что-то сродни наслаждению, с которым вгрызаешься зубами в сочное, жирное мясо на мозговой кости? Или, быть может, они напоминают обладание упругим, так вкусно пахнущим телом нравящейся тебе молодой женщины? Нет-нет, скорее всего, это похоже на радостное возбуждение, охватывающее все существо усталого охотника при виде близкой и желанной добычи…»

И однажды осенью на берегу вспенившейся волнами угрюмой реки на Ми-Ну будто снизошло озарение. Будто у него вдруг раскрылись глаза, до этого крепко зажмуренные. Ми-Ну издал ликующий вопль. Он долго потрясал зажатой в руке дубинкой, смеялся и бегал взапуски с собственной тенью. Устав, он уселся на корягу, занесенную течением откуда-то из богатых лесом верховьев реки, и стал перебирать лежащие вкруг себя камешки. До чего же они разные: и маленькие, и большие; и невзрачно-серые, и небесно-голубые; и огненно-красные, и цвета не часто выпадающего в их краях снега.

С той поры Ми-Ну словно подменили. Словно вместо него Великий дух неожиданно решил поселить в пещере рядом с людьми племени Бегущей Лисицы какого-то ранее не виданного ими человека. Бесспорно, чертами лица, всем ладно скроенным телом он ничуть не отличался от их общительного и стремительного в движениях Ми-Ну: балагура, смелого воина, удачливого охотника. Да только увалень этот, бездельник, бесстыже присвоивший обличье их молодого сородича, был всего лишь обманчивым его отражением, по чьей-то злой воле обретшим земную плоть и кровь.

На охоте неуклюжий двойник Ми-Ну мог в самый отчаянный, решающий миг преспокойно замереть на месте, вызывающе-лениво почесывая пятерней затылок. Глаза его при этом бывали устремлены куда-то ввысь, в бездонную синь неба (и чего они там выискивали?!). Вечерами он предпочитал не сидеть вместе со всеми у жарко пылающего огня, а уходил в самый темный угол. Чтобы там, впотьмах, чем-то увлеченно заниматься. До ушей любопытствующих женщин обычно доходил тихий перестук то ли костяшек, то ли камешков, некое таинственное шуршание и, наконец, странные ширкающие звуки, коим никак не находилось объяснения.

* * *

И как-то вечером, когда все сидели еще у огня, из своего дальнего угла появился Ми-Ну с напряженной, и в то же время торжествующей улыбкой на устах. Он молча подошел к На-Си, своей будущей жене, и так же молча повесил ей на грудь длинный ремешок с нанизанными на него разноцветными камешками.

— Что ты делаешь? — удивленно вопросила На-Си. — Зачем мне эти камешки?

— Гордись, На-Си, — не переставая улыбаться, сказал Ми-Ну. — Ты станешь первой женщиной, которая будет носить камешки на своей груди. Не для чего-нибудь, а так… Для удовольствия…

— Но почему?

— Потому что ты — моя женщина. И ты мне будешь больше нравиться с этими камешками.

Тут раздались первые смешки. Смеялись мужчины, уже окончательно уверовавшие, что Ми-Ну сошел с ума. То-то ходил последние дни совсем чудной — грустный и задумчивый. Это же надо — умудриться сработать, потратив столько сил и столько вечеров, такую бесполезную вещь! Эта глупая связка камней будет мешать На-Си при сборе кореньев, разделывании туш убитых охотниками животных, при готовке нехитрой снеди обитателей пещеры.

А женщины… Издав было поначалу два-три смешка, они затем как-то слишком уж заинтересованно, а вскоре и вовсе с видимым наслаждением (если не с плохо скрываемой завистью вкупе) стали разглядывать, щупать камешки на груди На-Си.

Ми-Ну заговорил, обращаясь к вождю:

— Пусть недалекие люди смеются, но мудрейший из нас поймет меня… Я долго думал, вождь, прежде чем мне открылась великая тайна звезд. Мы, люди, издревле знали, что Великий дух сотворил звезды, дабы не пустовало небо. Это верно. Только почему тогда усеянный крохотными огоньками небесный свод так привлекает нас, так притягивает, манит беспрестанно им любоваться?

Теперь посмотри на этих женщин, вождь! Видишь, они не отрывают глаз от того, что создано моими ничтожными руками.

— Ты молод, но не по годам мудр, Ми-Ну, — сказал вождь. — Уверен, после моей смерти ты станешь во главе племени. Ты разгадал величайшую Тайну неба… — Вождь помолчал. — Мы — люди. И мы должны отличаться от тех, чье мясо поддерживает в нас огонь жизни, не дарованным лишь свыше могуществом. Мы — дети Великого духа — с твоей помощью причастились сегодня к еще одной тайне окружающего нас мира. Жаль, что пока ей нет названия.

— Она будет называться Красотой, — быстро ответил Ми-Ну. — Это хорошее слово?

— Кра-со-та, — медленно произнес вождь по слогам, будто тщательно пережевывая новое слово. — Думаю, оно у нас приживется.

И тогда вперед выступил рослый, нагловатого вида мужчина:

— Ты знаешь, Ми-Ну, я — старший брат На-Си. И потому, считаю, должен носить такие же камешки. — Немного подумав, смущаясь, добавил: — Понятно, что связка моя будет короче, чем у вождя…

— О, мудрый Ми-Ну, — заголосили вдруг разом все мужчины. — И мне сделай такую же КРАСОТУ!.. И мне!… И мне!..

Ми-Ну улыбнулся, привычно почесал затылок и с важностью в голосе изрек:

— Не Красоту, а украшение. Отныне так будут называться эти связки камней. И первым получит их тот, кто меньше всех здесь смеялся!

* * *

Так молодой охотник Ми-Ну открыл некогда тайну Красоты.

Великую Тайну Неба.

И человек понял, что он поистине ВСЕМОГУЩ в своем мире.

### ВОЖДЬ

Жил-был вождь.

Всенародно избранный, со всеми вытекающими отсюда последствиями: единовластный правитель, высший военный чин и он же — Верховный судья племени. Измученный болотной лихорадкой старый колдун давно уже был ни при делах. Ибо о каком разделении властей может идти речь, когда один молод и силен, что твой трехтравный бык, а второй дряхл, изможден болезнью и чуть ли не ходит под себя? Так что вождь вполне мог считать себя посланником Небес, которому дозволено в своей вотчине творить все, что только взбредет в его скудоумную башку.

Другой вопрос: любил ли народ вождя, принимал ли он близко к сердцу все начинания его (а таковых было множество), радовался ли его победам над врагами (и таковые были, и тоже немало), щедро оплаченным кровью молодых воинов, зачастую и вовсе юнцов? Вряд ли ответ будет здесь простым и, тем более, однозначным: темные ведь были тогда времена, доисторические. И люди, жившие в пещерах, облаченные в звериные шкуры, с трудом и лишь по крайней нужде общавшиеся меж собой при помощи трех-четырех сотен самых необходимых слов, хоть в чем-то, но наверняка отличались от нас, изнеженных цивилизацией хрупких созданий XXI века.

Но в главном человек всегда оставался человеком. С тех древних благословенных пор, как поднялся он впервые с четверенек и добыл своего первого мамонта, его разум всегда восставал против явной несправедливости. И не всегда важно было, кто чинит ее — близкий ли человек, соратник ли по трудам да сражениям, или существо, наделенное не без его содействия почти божественной властью, — вождь. Зрело, зрело потому в племени том недовольство, наливались гневной силой зерна ненависти, вот-вот должны были лопнуть пузыри долготерпения и нерешительности.

Не ведал всего этого возгордившийся вождь, хотя вроде бы по должности своей и не должен был зевать, а сторожко улавливать хитрым внутренним чутьем все малейшие колебания, могущие вызвать сбой в работе организма вверенного ему племени. Не ведал и продолжал бесчинствовать. Вот он, скажем, захотел вдруг невинной девичьей плоти, и тут же услужливые его подручные хватают беззащитное дитя и тащат к его поганому ложу. А почему дитя беззащитное? А потому, что бездыханный отец его уже лежит у входа в пещеру с раскроенным черепом, а захлебывающуюся в рыданиях мать, будто неразумного упирающегося олененка, уже уволокли силой в дальний холодный угол пещеры, сбросили до утра в глубокую снеговую яму — пусть прохладится, поостынет. А утром будет зализывать раны своего ребенка, а спустя еще какое-то время покорно признает над собой власть нового мужа — вождя, станет его которой уже по счету женой. Кто-то ведь должен кормить ее, оставшуюся без мужа женщину, и малолетнюю дочь покойного охотника. Без мяса, на одних корешках, долго не протянешь.

А как-то занесло во вскруженную сладостным ветром вседозволенности голову вождя мыслишку, что хватит ему грызть со всеми по утрам да в дневной передых на охоте горькие плоды земли — съедобные коренья. Нет, одно только сочное мясо он будет вкушать отныне, и вкушать его со всеми близкими и приближенными. Почему бы и не побаловать их вкусной пищей, должно же почувствовать окружение вождя, кому оно прислуживает, с чьих рук кормится. Сказано — сделано. Пороптал народ его и снова промолчал. Вождю виднее, на то и вождь. Да и сами ведь поставили его над собой, не кто-то со стороны.

Много еще приятного и полезного для себя и своры своей выговорил-вытребовал у племени корыстолюбивый и недалекий вождь. Люди покряхтывали сурово, но терпели. И лишь когда он развлечения ради завел совсем уж дикую привычку долгими вечерами пытать огнем не приглянувшихся ему сородичей, в большинстве своем почему-то красивых молодых женщин, терпению народа его пришел конец. Поговаривали потом люди, что и колдун дряхлый приложил тут свою старческую руку, не без этого обошлось.

Как бы то ни было, сговорились люди и те, кто покрепче из них оказались, однажды ночью напали на вождя и окружение его. Скрутили их, тепленьких еще с постели, и подвели к разложенному посередь пещеры большому костру. О, как они мучили ставших теперь беспомощными мучителей своих! О, как они отводили души свои настрадавшиеся! И получилось, что кроткие ранее да сердобольные сородичи вождя в жестокости своей едва ли не превзошли его. Да что там скрывать, и превзошли, и гораздо притом, все его тугоумные выдумки по части нанесения обид и боли ближнему своему. Насладившись местью, люди наконец-то прикончили третий день умолявшего их о даровании скорейшей смерти вождя и выкинули труп из пещеры — пусть и дикие звери потешат утробы свои. Подручных вождя изувечили, но милосердно сохранили им жизнь — чтобы до скончания краткого века своего познали в полной мере, что такое есть горе горькое, боль и страдание.

* * *

И предавались безудержному веселью сбросившие жестокое иго охотники, смеялись беззаботно дети, улыбались женщины. Лишь колдун, который поднял людей свергать власть ненавистного тирана, возлежал на ложе своем угрюмый да молчаливый. Стало доходить до мудрого колдуна, что задуманное им и сотворенное лучшими охотниками племени вроде бы благое дело — коли призадуматься несуетливо, — не что иное, как постыдное и грязное убийство соплеменника. И не простого соплеменника, а вождя, на коего не то что руку поднять, ослушаться-то в мелочах — большой грех.

— Кайтесь, кайтесь, несчастные убийцы! — вскричал как-то колдун, еле-еле приподнявшись с лежанки своей. — Мы провинились перед Небом, мы провинились перед людьми, мы недостойны жить на этой цветущей земле! О, наказание будет ужасным… ужасным и справедливым…

— Но почему, почему?! — вопросили затрепетавшие от страха перед неведомым наказанием мужественные некогда воины и охотники. — Мы убили убийцу, мы мучили мучителя! И мы не знаем такого слова — каяться. Это ты его придумал, колдун. Не мы…

— А я говорю: кайтесь в грехе сотворенном! — продолжал кричать колдун, которому с рождения ведомы были слова, подлинного, глубинного смысла коих не скоро еще дано было постичь его простодушным сородичам.

И еще — неожиданно даже для себя, словно его вдруг озарило! — простонал-проговорил колдун:

— Он не ведал, что творил… Мы же знали, на что шли…

* * *

И сказаны были эти слова за тысячи лет до написания Великой Книги.

И сказаны потому, что носились они уже в воздухе тех сумеречных лет, хотя и не пришло еще их время.

Человек — шаг за шагом — становился человеком…

# Примечания

1

Речь идет о знаменитой теореме французского математика XVII в. Пьера Ферма, по сей день никем, кроме него, не доказанной.

2

Стикс — река в подземном царстве, в котором обитали души умерших.

3

Харон — перевозчик умерших по древнегреч. мифологии.

4

le rien — пустяк (фр.).

5

«Быыhаатынг, догор» — спас, друг (як.).

6

Алтан — медь (як.).

7

Чагар — слуга (як.).

8

Чучуна — «снежный человек» (як.).

9

Ымдаан — разновидность молочного напитка (як.).